Издательство
Библеист




Библиотека издательства Библеист

Лео Таксиль   "Священный вертеп"   ("«Скуфь и скуфейники»")

Часть II

ШТАБ КВАРТИРА КАТОЛИЧЕСКОГО ВОИНСТВА В ОПАСНОСТИ.

После трагической смерти Луция второго народ хотел выбрать первосвященника, сочувствующего революционным идеям. Кардиналы мыслили иначе. Они собрались тайком и единодушно избрали папой одного монаха — аббата монастыря святого Анастасия. Сенат, узнав о тайном совещании конклава, объявил кардиналам, что новоизбранному папе надлежит принять новую конституцию и подчиниться ее законам.

Кардиналы попросили день на размышления, и сенат согласился. Ночью кардиналы со своим папой Евгением третьем удрали из Рима и заняли крепость Монтинелли. Приняв сан первосвященника в монастыре Фарса, Евгений третий явился в Рим с твердым решением сломить римлян, дерзнувших поставить какие то законы выше воли первосвященника.

По призыву Арнольда Брешианского римские граждане взялись за оружие и напали на Латеранский дворец. Святой отец, напялив на себя одежду паломника, бежал из своей резиденции. Тогда народ излил свой гнев на защитников папы. Дворцы кардиналов, епископов и аристократов, поддерживавших идею абсолютной власти папы, были разграблены, сожжены или разрушены. Затем толпа направилась к собору святого Петра, где обычно паломники складывали свои приношения папе, и принялась распределять эти даяния среди беднейшего населения Рима. Произошла кровавая стычка — в ход были пущены копья и палки; священники попытались оказать сопротивление, ссылаясь, несомненно, на христианское милосердие. Это сопротивление обошлось им дорого — они были безжалостно убиты. У Евгения третьего не оставалось никаких надежд на возвращение в свою резиденцию. Ему пришлось бежать из Рима. Вернулся он в вечный город лишь три года спустя. Во время его скитаний Римом управлял Арнольд Брешианский.

КТО ЕЩЁ ИЗ СВЯТЫХ СПОДОБИЛСЯ ТАКОЙ МИЛОСТИ?

Не всякий кретин обязательно бывает фанатиком, но уж во всяком случае всякий фанатик — обязательно кретин.

Главным учителем и покровителем Евгения третьего был Бернард, или, как его называет церковь, святой Бернард. Этот глава христианского мира, перед которым преклонялся весь Запад, взялся объединить всех христиан в одну великую армию, во главе которой стояло бы духовенство. Он легко склонил к этому Евгения третьего, которому, кстати говоря, нечем было заняться во время своих скитаний.

В учебниках истории пространно изложено, сколь трагичен был второй крестовый поход, и потому мы не будем распространяться о нем. Достаточно сказать, что из двух громадных армий, отправившихся на восток, до Палестины добралось лишь несколько отрядов.

По словам одного историка, пламенный фанатик Бернард, ратуя за святой поход, заставил пустить слезу даже короля Людовика седьмого, а ведь этот благочестивый король незадолго перед тем сжег церковь, в которой была заперта тысяча человек.

В красноречивой проповеди Бернард говорил об опасностях, грозящих церкви, о заслугах крестоносцев, принявших обет отомстить за спасителя; он обещал от имени папы отпущение грехов каждому, кто возьмет крест. В заключение Бернард предсказал блестящие победы и триумфальное возвращение христиан после полного истребления неверных. По словам того же историка, «толпа ликующими криками, как некогда в Клермоне, отвечала на проповедь Бернарда. Когда у него не хватило готовых крестов, он разорвал на себе платье, чтобы приготовить из него новые».

Однако, будучи святым, Бернард заблуждался, как обыкновенный смертный. Никогда еще предсказания очковтирателей не проваливались с таким треском.

Но даже и после полного крушения крестового похода святой плут пытался изворачиваться. Прибегая к ловким уверткам, он объяснял удивленным христианам, будто пророчество его не сбылось главным образом потому, что их позорные грехи вызвали гнев Христа и в наказание за совершенные преступления он помешал крестоносцам выполнить их обет.

Таких шарлатанских приемов не мог вытерпеть даже иезуит Мэмбур.

«Подобными рассуждениями, — пишет он, — каждый жулик может объяснить свои лживые пророчества».

Несмотря на то что святой Бернард одному обману противопоставил другой, он не утратил ни одной крупицы своей славы святого. Он скончался приблизительно через месяц после смерти Евгения третьего, и кончина его вызвала настоящее религиозное помешательство у тогдашних фанатиков. Огромная толпа заполнила часовню, в которой было выставлено его тело, облаченное в священные одежды. Из окрестных городов и провинций вереницей стекались верующие в Рим на поклонение новоявленному святому. Дикая свистопляска вокруг тела Бернарда длилась целых два дня. В первый день верующие довольствовались тем, что прикладывали к трупу монеты, ткани, куски хлеба и другие предметы. Монеты становились реликвиями, ткани предназначались для целебных перевязок, а из хлеба изготовляли пилюли для исцеления больных. Если больные, проглатывая эти пилюли, не выздоравливали, добрые христиане слепо верили, что они либо одержимы сатаной, либо закоренелые преступники. На второй день верующие стали отрезать клочки одежды святого, вешая их на шею в виде ладанок, затем они перешли к волосам, а когда волос не осталось, обезумевшие фанатики принялись за останки. У трупа срезали ногти, отрезали нос, уши и разные частицы кожи. Эта благочестивая профанация останков Бернарда кончилась тем, что перед погребением тело святого превратилось в страшную бесформенную массу.

АДРИАН ЧЕТВЁРТЫЙ.

После смерти Евгения третьего на папском престоле в течение года восседал Анастасий четвертый, понтификат которого не оставил никакого следа в истории.

После него папой стал англичанин, принявший при интронизации имя Адриана четвертого. В ранней юности этот папа, происходивший из беднейших слоев, нищенствовал в буквальном смысле слова. Невероятный случай словно по волшебству изменил всю его жизнь. Переплыв Ла Манш, молодой англичанин каким то образом встретился с настоятелем одного французского монастыря; почтенный аббат, находившийся уже на склоне лет, сразу почувствовал расположение к юноше, сделал его монахом, а позднее, на смертном одре, наказал братии избрать своего любимца настоятелем. Молодой аббат вздумал заняться исправлением нравов вверенной ему обители и, естественно, восстановил против себя всю братию, привыкшую к беспечной и веселой жизни. Монахи отправили делегатов в Рим, непосредственно к папе Анастасию четвертому, с жалобой на аббата, обвинив его в чудовищных преступлениях. Туда же явился и сам аббат; вероятно, он и впрямь родился в сорочке, потому что сразу покорил папу, и тот не только прогнал монахов, но даже оставил аббата при себе. После смерти Анастасия народ выдвинул его кандидатом на папский престол в надежде, что он будет более демократичен и либерален, чем его предшественник.

Адриан четвертый, однако, обманул ожидания народа. Этот баловень судьбы очень быстро забыл о своем происхождении и показал себя столь же высокомерным, сколь смиренным он казался в начале карьеры.

Через несколько дней после его интронизации к нему явились сенаторы с просьбой возвратить Риму его старинные вольности. Адриан четвертый тоном, не допускающим никаких возражений, заявил сенаторам, что власть папы, установленная богом, выше всех законов — она безгранична — и он не намерен уступать ее никому. Как только ему попытались возразить, папа прекратил аудиенцию, а попросту говоря, прогнал сенаторов. Превосходно понимая, что его поведение вызовет недовольство народа, Адриан четвертый, опасаясь за свою жизнь, превратил свой дворец в крепость.

Опасения папы были не напрасны. Арнольд Брешианский немедленно возобновил борьбу против папской тирании и поднял всеобщее восстание против Латерана.

Несмотря на крайнее возбуждение, мятежники вели себя поразительно сдержанно.

Повинуясь вдохновенному проповеднику, римляне не предпринимали никаких насильственных мер против церкви.

Арнольд Брешианский мечтал без пролития крови добиться торжества справедливости и свободы. Последующие события показали, сколь ошибочны были действия этого мечтателя: с духовенством нельзя было поступать так, как советовал римлянам этот пламенный, но наивный реформатор.

Поначалу римлянам казалось, что они победили; волнения в городе понемногу улеглись. Тогда расчетливый папа, который умел выжидать, пустил в ход превосходное средство для восстановления своей власти. Он наложил на римлян общее отлучение: церковная служба была прекращена до того момента, пока папа не даст прощения, двери церкви наглухо заперты, иконы завешены, колокола замолкли.

Папа действовал наверняка. Этот мастерски задуманный трюк поверг в отчаяние население города. В ту пору любовь к обрядам у суеверного народа была гораздо сильнее их любви к свободе. Не прошло и двух дней, как народная депутация явилась к Адриану и стала умолять его отменить интердикт.

Депутаты поклялись на евангелии, что приложат все усилия к изгнанию из Рима Арнольда Брешианского и всех его сторонников. Папа ответил, что снимет отлучение лишь после того, как римляне исполнят обещанное.

ГИБЕЛЬ АРНОЛЬДА БРЕШИАНСКОГО.

В ТО время как развертывались эти события, Фридрих Барбаросса, который в 1152 году, во время понтификата Евгения третьего, занял императорский престол, осадил итальянские города, отказавшиеся признать его власть. Испуганный Адриан поспешно отправил в Тоскану трех кардиналов, чтобы договориться с Фридрихом о его короновании. Фридрих Барбаросса, польщенный расположением папы, не нашел лучшего способа выразить свою благодарность, как выдать Адриану четвертому Арнольда Брешианского, имевшего неосторожность прибегнуть к защите императора. Кардиналы с радостью приняли дар Фридриха и возвратились в Рим, захватив с собой закованного в цепи пленника.

По словам некоторых историков, римляне бросились в Леонов город в надежде освободить своего вождя; кровопролитный бой, длившийся весь день, ни к чему не привел.

Насколько Арнольд был либерален по отношению к своим противникам, настолько церковники были свирепы, заполучив в руки врага. Арнольда Брешианского приговорили к казни, прах его бросили в Тибр из опасения, как бы «его останки не сделались предметом поклонения для безрассудной черни». Папы умеют мстить своим врагам. Оба великих соперника — папство и империя — в лице двух властолюбивых владык снова столкнулись в поединке. Каждый из них считал свою власть божественным установлением. Уже при первой встрече Фридрих, как пишут историки, отказался держать под уздцы лошадь папы, как того требовали традиции того времени, и оскорбленный Адриан отказал королю в разрешении лобызать его туфлю.

Целый день прошел в переговорах, чтобы склонить высокомерных повелителей к уступкам. Согласие между папою и императором возможно, когда им надо поддержать друг друга против их народов. Обыкновенно оно приводит к непрочному перемирию.

Через некоторое время Адриан четвертый направил своих легатов к Фридриху с просьбой освободить от податей и пошлин владения апостола; считать итальянских епископов подданными, а не вассалами, иначе говоря, освободить их от оммажей; вернуть владения графини Матильды папскому престолу, и наконец, папа требовал для себя полного суверенитета в Риме. Соглашение не было достигнуто; началась война, которая длилась больше двадцати лет и кончилась поражением императора (при папе Александре третьем).

АЛЕКСАНДР ТРЕТИЙ.

После смерти Адриана четвертого был избран папой кардинал Роландо Бандинелли — тот самый кардинал, который, будучи папским легатом, на одном из сеймов чуть не был убит немецким вельможей за надменные слова, в гневе сказанные Фридриху: «От кого же император и держит свою власть, как не от папы?» Новому папе, принявшему имя Александра третьего, сторонники императора тотчас противопоставили Виктора четвертого. Чтобы прекратить раздоры, Фридрих созвал собор в Павии. Однако Александр третий, оспаривая у него право созыва собора, не явился в Павию. «Никому не дано меня судить, — заявил он, — я один владею этим правом». Несмотря на то что собор высказался за Виктора четвертого, весь христианский мир, исключая Германию, признал папою Александра третьего. Даже греческий император предложил подчинить папской власти греческую церковь при условии, что Александр отдаст ему корону Фридриха.

Вынужденный из за происков Фридриха покинуть Рим, Александр удалился во Францию.

Однако убежавший папа остался папой. Тщетно Фридрих противопоставлял ему после смерти Виктора четвертого Пасхалия третьего. Папа Александр возвратился в Рим и объявил императора низложенным, а его подданных — свободными от присяги на верность. Итальянцы, недовольные вымогательством императорских чиновников, узнав о приговоре, встали на сторону святого престола.

Однако неуемный Фридрих снова двинулся на Рим, чтобы водворить своего папу — Каликста третьего (всех трех пап, которых в период долгой борьбы Фридрих пытался противопоставить Александру, церковь называет антипапами). После восьмидневной осады он вступил в Рим. Александру ничего не оставалось, как в одежде паломника бежать из своей резиденции. Внезапно в германской армии вспыхнула страшная эпидемия, и Фридрих был вынужден вернуться на север.

Тем временем поднялась Северная Италия. По видимому, ненависть к германскому тирану пробудила в стране общенациональное сознание. Возмущенные деспотизмом императора, жадностью и насилиями его чиновников, города забыли свои старые распри; многие из них объединились в один союз, и таким образом возникла знаменитая Ломбардская лига, сыгравшая немалую роль в разгроме Фридриха. Пятый неудачный поход на Италию закончился кровопролитной битвой; ломбардцы мужественно защищались, немецкие же князья отказали императору в своей помощи.

Фридрих был вынужден уступить и, забыв о своем императорском достоинстве, пал к ногам папы.

Все земли, отнятые у апостольского престола, были возвращены ему; оба великих тирана обязались помогать друг другу. Папа обещал относиться к императору как к любимому сыну, император к папе — как к возлюбленному отцу.

Несмотря на заключение мира, противники Александра после смерти антипапы Каликста третьего пытались избрать четвертого конкурента папы. Выбор их остановился на Ландоситино, который был провозглашен папой под именем Иннокентия третьего.

Победитель Барбароссы изобрел очень остроумное и чисто клерикальное средство для устранения соперника.

Некий римский магнат, пообещав Иннокентию покровительство, уступил ему в качестве резиденции свой замок около Рима. Узнав об этом, Александр уговорил упомянутого магната продать свой замок, предложив владельцу огромную сумму, превышающую его реальную стоимость, с условием, что замок будет отдан ему со всем содержимым. Владетельный князь «по рыцарски» согласился на эту бесчестную сделку, прекрасно понимая, какая участь ждет человека, которому он оказал гостеприимство. И действительно, Ландоситино, захваченный в замке, был посажен в каменный мешок. По приказу святого отца пленника подвергли ужасным пыткам. В конце концов палач задушил несчастного антипапу.

Этот эпизод проливает свет на одну из характернейших черт Александра третьего — на его кровожадную жестокость. Больше всего прославился Александр своей расправой над альбигойцами. Память об этом до сих пор жива в Лангедоке. За два года до своей смерти, в 1179 году, Александр третий отправил Генриха, клервоского аббата, с заданием очистить от ереси Лавор и другие города.

Достойный легат гнусного папы со святой ревностью выполнил веления своего господина. Кровь полилась рекой по всей Южной Франции. Рассказывая о следующих папах, мы еще вернемся к этой мрачной трагедии, но первый акт ее разыгрался во времена Александра третьего.

РАСПРАВА С ВАЛЬДЕНСАМИ.

Еретиками, как известно, католическая церковь называет всех, кто посмел подвергнуть сомнению нелепые церковные догматы. Секта вальденсов также подверглась гонениям со стороны Александра третьего.

Вот что пишет Перрен в своей «Истории вальденсов» о законах того времени:

«В угоду господу нашему в 1160 году была объявлена смертная казнь тем, кто не верит священным словам, что Христос пребывает в гостии под видом хлеба. Да не дерзнет никто усомниться, что гостия, оставаясь хлебом, заключает в себе тело Христово. Под страхом смертной казни было приказано устилать улицы коврами и тканями в дни крестных ходов, а также становиться на колени перед иконами, призывая бога, и бить себя в грудь».

Сейчас мы безбоязненно высмеиваем всю эту чепуху и испытываем всего лишь чувство жалости к людям, которые позволяли священникам дурачить себя. Но в то же время, думая о далеких веках невежества, о тех варварских эпохах, когда церковь была всемогущей владычицей европейских народов, мы невольно восхищаемся людьми, дерзнувшими открыто протестовать против ее чудовищной власти.

Основателем секты вальденсов был богатый лионский купец Пьер Вальдо, который, раздав свое имущество бедным, бродил по стране, призывая народ отказаться от суеверий, осквернивших истинную веру. Подкрепляя свои доводы безупречным поведением, Вальдо привлек на свою сторону многих последователей, которые стали именовать себя вальденсами.

Учение вальденсов отвергало всякое церковное служение, кроме проповеди, все таинства; оно утверждало, что хлеб может питать лишь тело, духовной же пищей является милосердие. Вальдо считал, что всякий христианин — священник; он осуждал индульгенцию и внешнюю обрядность римско католической церкви. Секта разделялась на «верующих», продолжавших жить как миряне, и «совершенных», которые давали обет целомудрия и занимались проповедью.

Александр признал секту преступной, обрушил на вальденсов поток проклятий и объявил крестовый поход против ее последователей. По его приказу, тысячи фанатиков, схватив оружие, ринулись в Южную Францию. В Тулузе, которую считали оплотом ереси, консулом был Дюран — славившийся своей добротой, честностью и милосердием.

Невзирая на высокое положение и возраст Дюрана, легат папы конфисковал имущество почтенного старца и изгнал его из Франции. Такой же участи подверглись все родственники и друзья Дюрана и даже граждане, связанные с ним деловыми отношениями. В вальденской ереси подозревали многих людей, и легаты папы применяли к своим пленникам жестокие пытки, чтобы добиться от них признания или навета.

Александр направил в Тулузу Генриха Клервоского, известного своими «подвигами» при расправе с альбигойцами. Ему были даны широчайшие полномочия. Не успел изверг явиться в Тулузу во главе своей банды, как повсюду запылали костры.

Несчастные последователи Вальдо терпели самые изощренные пытки, которые могут зародиться только в исступленном воображении клирика. Тысячи стариков, женщин, детей были повешены, распяты на колесе, сожжены заживо, имущество их было конфисковано в казну короля и святого престола.

Расправляясь с вальденсами, трон и алтарь показали себя в полной красе.

Жестокость была не единственной характерной чертой Александра. Этой духовной особе присущи были все пороки, ведущие свое начало от алчности, которая направляла все его помыслы на то, чтобы расставлять сети, строить козни и обогащать свою казну, не гнушаясь никакими средствами.

Раз я об этом заговорил, то приведу один типичный эпизод.

Духовник короля Сицилии Готье получил кафедру архиепископа без согласия духовенства Палермо, которое отвергло его назначение. Жалоба на этот акт короля дошла до Рима. Сама королева умоляла папу аннулировать назначение Готье. У королевы были достаточно веские причины: она давно мечтала вознаградить этим теплым местечком одного из своих возлюбленных — канцлера Стефана. Надо полагать, королева сумела обнаружить в нем достоинства, необходимые хорошему архиепископу.

Папа, умевший иногда быть галантным, ответил через своего легата, что он почтет за счастье сделать приятное королеве, но при одном небольшом условии — назначение Стефана обойдется всего в тысячу унций. Королева была озадачена этим предложением. Вполне понятно, она призадумалась: если каждый любовник будет стоить ей такую уйму денег, то, сколько бы ни трудился в поте лица своего ее добрый народ, все равно она вылетит в трубу. Она долго колебалась, но щедрое королевское сердце взяло верх над благоразумием, и она уплатила требуемую сумму.

К несчастью для королевы, Готье нельзя было упрекнуть в нерадивости. И он хорошо знал своего папу. Королева уплатила тысячу унций, чтобы его сместили. Готье отпустил святому отцу две тысячи унций, чтобы его оставили на месте. В случае надобности Готье удвоил бы эту сумму. В те счастливые времена митра архиепископа кое что значила!

Папа принял маленький подарок Готье и решил вопрос в его пользу. А королеву уведомил, что «духовенство Палермо нашло веские аргументы против ее просьбы, и он ожидает возражений королевы».

Мало того, что лукавый тиароносец обвел вокруг пальца женщину, — он еще вздумал потешаться над королевой. Дело кончилось тем, что бедняга Стефан не получил места архиепископа.

Папа Александр был властолюбив и высокомерен, а насколько он был спесив, ясно из следующего факта.

Когда Фридрих Барбаросса, вынужденный закончить войну с папой, запросил мира, Александр третий, как рассказывает историк Фортунат из Ульма, установил для него следующий церемониал: "Когда с него было снято отлучение, Фридрих с большой пышностью вступил в Венецию; приведенный к Александру третьему, который вместе с кардиналами и епископами ждал его в атриуме храма святого Марка, он снял с себя королевскую мантию и пал ниц на оба колена, головой касаясь земли. Александр выступил вперед, положив ногу на шею государя, в то время как кардиналы громко запели слова псалтыря: «Ты наступишь на василиска и сокрушишь льва и дракона».

Фридрих воскликнул: «Первосвященник, эти слова относятся к святому Петру, а не к тебе». — «Лжешь, — ответил Александр, — эти слова написаны об апостоле и обо мне».

И прижав изо всей силы шею императора, заставил его замолчать, после чего он позволил ему подняться и благословил его. В это время собор запел: «Тебя, бога, хвалим».

Если принять во внимание, что бог, чьим наместником был Александр, родился в хлеву от любовной интрижки голубя с простолюдинкой, то топтать ногами императора, будто он не император вовсе, а просто коврик, — достижение немалое!

Может, вы думаете, что этот церемониал утолил тщеславную душу наместника? Ничуть не бывало!

Его святейшество придумало ряд новых трюков. На следующий день после упомянутой церемонии Александр третий отправился в храм святого Марка на торжественную обедню и Фридрих с жезлом в руке исполнял функции церемониймейстера, шествуя впереди святого отца и расчищая для него путь среди толпы.

Гораздо достойнее было бы, мне кажется, воспользоваться жезлом и угостить им святого наместника!

"Всю обедню, которая продолжалась немало времени, император простоял на хорах.

При выходе папы из храма император простерся ниц, облобызал ему ноги и пешком сопровождал папу во дворец, держа под уздцы его коня".

Этот исторический факт свидетельствует о том, какую власть имели религиозные предрассудки в те времена над людьми. Один из самых могущественных монархов на земле согласился заменить папе ковер, лакея и конюха! Во имя чего, спрашивается, Фридрих Барбаросса подверг себя подобным унижениям? Что побудило этого деспота так позорно распластаться перед ненавистным ему тиароносцем? Поступил он так главным образом из за того, чтобы снять с себя отлучение, которое наложил на него папа.

О, дряхлая католическая церковь! Ты и теперь еще ублажаешь себя, прибегая к своему древнему оружию, но твои анафемы вызывают только смех у того, на кого ты обрушиваешься. Я сам подвергся твоим проклятиям. Беззубое чудовище, ты не способно служить даже пугалом для младенца!

ЛУЦИЙ ТРЕТИЙ.

После Александра третьего тиара досталась полному кретину, который доказал самым убедительным образом, что глупость не исключает жестокости.

Убальдо, так звали этого кровожадного кретина до того, как он взошел на престол, был избран папой именно потому, что был глуп и хвор.

Для того чтобы стала яснее подоплека его избрания, мы вернемся на несколько лет назад.

В 1179 году в Риме состоялся вселенский собор, созванный Александром третьем, якобы с целью улучшения нравов. На этом соборе утвердили двадцать семь канонов; последний из них — более смертоносный, чем батарея орудий, предписал гонение на еретиков, а также исполнение своего долга в отношении лиц, подозреваемых в ереси.

Другой канон был направлен против прелатов, слишком рьяно взимавших церковную дань с подчиненного им духовенства. Прелаты имели обыкновение объезжать свои диоцезы по нескольку раз в году в сопровождении многочисленной свиты. Сельским священникам и монахам приходилось содержать за свой счет огромное количество народа. Прелаты, таким образом, перекладывали содержание своей свиты на подчиненных.

Канон этот заслуживает не меньшего внимания, чем свод законов аббата Клюнийского; церковные моралисты с таким красноречием раскрывают перед нами быт высшей иерархии, что стоит воспроизвести здесь некоторые отрывки. "Если апостол кормил себя и семью свою трудами своих рук, то почему же, вопрошаем мы, апостолы наших дней действуют иначе? Почему им дано право доводить своих служителей до обнищания, вынуждая их продавать украшения церкви, закладывать монастырские земли на предмет оплаты расходов епископов? В то же время они содержат целую свиту лакеев, пожирающих запасы, которых могло бы хватить приходу на целый год.

И потому мы оглашаем: воспрещается впредь держать архиепископам более сорока лошадей, кардиналам — более двадцати пяти, епископам — от двадцати до тридцати, архидиаконам — не более семи, низшим чинам — не более двух…

Воспрещается: брать в путешествия псов и птиц для охоты… требовать угощения из мудреных блюд и чужеземных вин…" Как вам нравится эта революция? И что за умеренность! Какая простота нравов!

Конечно, никто не отнесся серьезно к этому канону. Епископы скорее бы устроили баррикады из своих митр, чем согласились подчиниться такому режиму.

«Равным образом воспрещается: требовать вознаграждение за посвящение епископов и аббатов, за назначение служителей, за похороны, свадьбы и другие обряды, что привело к злоупотреблению и святотатству, ибо стали отказывать в таинствах тем, кто не имеет средства оплачивать их».

Главной целью собора, на котором установили эти лицемерные каноны, было укрепление могущества церкви путем устранения мирского элемента из коллегии, которой надлежало выбирать первосвященника. Первый канон закреплял за кардиналами исключительное право избрания папы: по этому канону тиара доставалась тому, кто получал две трети голосов кардинальской коллегии. Отныне оппозиция и народа и духовенства уже ничего не стоила. После смерти Александра третьего кардиналы договорились выбирать первосвященника только из членов коллегии. Им легко было это осуществить, так как они стали хозяевами положения.

Все же выборы кандидата тянулись дольше обычного: каждый хотел быть папой.

Кандидатов оказалось столько же, сколько было голосующих. А так как на свете нет людей более честолюбивых, чем священнослужители то апостольский трон какое то время оставался вакантным, пока кардиналы не сошлись на кандидатуре Убальдо. Он был стар и глуп. Коллегия надеялась, что он не долго будет занимать папский престол и с ним будет не так хлопотно: его легко будет держать в руках.

Кардиналы несколько ошиблись в расчетах: Луций третий просидел на троне четыре года.

Все помыслы этого папы были направлены на увеличение доходов папской казны, и он не брезговал никакими средствами.

Он отменил прежний обычай раздавать во время крупных торжеств одежду и хлеб бедной части римского населения, побуждал священников увеличить поборы с паствы.

Его вымогательства довели римлян до того, что они подняли восстание. Луций был вынужден покинуть город. Обозленный народ разгромил папский дворец, некоторые владения крупных магнатов были разорены дотла. Граждане поклялись умереть с оружием в руках, но не подчиниться Луцию. Святому отцу вскоре удалось обуздать восставших. Он разослал своих агентов по всем дворам Европы с поручением добыть побольше средств для подавления римлян. На такое святое дело сеньоры откликнулись охотно, и жатва оказалась обильной. Луций использовал собранное золото, подкупив вождей народного восстания. Последние, позабыв о клятве, торжественно водворили папу в Латеранский дворец, и Луций с удвоенной энергией стал наверстывать утраченное. Он обложил римлян тяжелым чрезвычайным налогом.

Разъяренные горожане снова восстали, и притом столь решительно, что папе во избежание кровавой расправы вторично пришлось бежать.

Так как истина нам дороже всего, мы не можем не отметить, что на сей раз народ свирепо расправился с духовенством. Начался общий погром. Римляне, которых еще недавно натравливали на еретиков, теперь с той же злобой набросились на церковников. Они грабили и сжигали церкви, насиловали на площадях монахинь, издевались над священниками, бичевали и пытали кардиналов и епископов. Некоторые летописцы сообщают, что после разгрома одного монастыря монахам вырвали глаза и заставили их пойти крестным ходом под предводительством послушника, которому выбили всего один глаз. Кто посмеет еще усомниться, что религия смягчает нравы?

Ведь все эти люди, с такой жестокостью преследовавшие служителей церкви, были людьми религиозными… Нет никакого сомнения, что впоследствии они искренне раскаялись в своем преступлении, после чего попали в рай. А вот несчастный, скончавшийся скоропостижно в среду после скоромного обеда, наверняка будет вечно жариться в адских недрах.

Луций третий обосновался в Вероне, куда явился император Фридрих, чтобы совместно обсудить, как усмирить римлян. Императорской армии ничего не стоило укротить мятежников, однако император поставил ряд условий: прежде всего он потребовал возвращения владений, принадлежавших маркграфине Матильде, спор о которых между империей и алтарем продолжался полтора века. Святой отец согласился на эту жертву, но про себя решил надуть императора.

Церковные политики всегда и во всем верны себе. В секретных инструкциях участникам собора Луций предписал затянуть обсуждение вопроса о наследстве Матильды и заняться главным образом усмирением римлян и их наказанием.

По видимому, император заметил, что его собираются надуть, ибо отдал приказ войскам занять выжидательную позицию и не выступать.

Кончилось тем, что святой отец умер, не дождавшись исхода переговоров. Собор, который Луций созывал, чтобы подготовить свое возвращение в Рим, занимался не только этим вопросом. На этом соборе был обнародован указ, направленный против вальденсов и других изобличенных или заподозренных в ереси, точнее, в сопротивлении самой невыносимой тирании, той тирании, которая душит человеческую мысль. Этот указ со всей отчетливостью обнаружил жестокость дряхлого Луция. Мы не будем цитировать его целиком, а предложим вниманию читателей лишь несколько отрывков:

"Нет таких суровых мер, перед которыми дрогнет церковное правосудие, чтобы уничтожить ересь, расплодившуюся в наши дни во множествах провинций.

Даже Рим дерзнул воспротивиться святому престолу, и гнусный его народ посмел поднять кощунственную руку на наших священников. День возмездия близок, и в ожидании возможности воздать римлянам за все беды, что они нам причинили, мы предаем анафеме всех еретиков, как бы себя они ни именовали…" Сколько ненависти в этих строках, сколько бешенства! И этот человек, призывающий к мести, — глава церкви, которая проповедует прощение и рекомендует, когда бьют по одной щеке, подставлять вторую: «Мы сразим этих гнусных сектантов вечным проклятием; мы осуждаем на вечную кару тех, кто даст им убежище или защиту, тех, кто посмеет называть их „совершенными верующими“ или какими либо другими еретическими именами. Мы повелеваем всех, кого изобличат в содействии еретикам, будь они клирики или духовные лица, лишить церковного звания и предать светскому правосудию. Если же они окажутся мирянами, мы повелеваем: предать их самым страшным пыткам, подвергнув испытанию огнем, железом, бичеванию и сожжению заживо».

Великолепно! Пытка, бич, железо, огонь за одно преступление — именовать «совершенным верующим» человека, усомнившегося в наличии тела Христова в кусочке хлеба…

«Каждому прелату надлежит посетить несколько раз в году все города своего диоцеза, и в особенности те места, где, по его мнению, могут обитать еретики; прелатам вменяется допросить стариков, женщин и детей, в каких краях нашли убежище вальденсы или люди, устраивающие тайные собрания, а также тех, чье поведение отлично от поведения остальных верующих, или тех, кто осмеливается толковать священное писание». «Города, которые посмеют противиться нашим повелениям или пренебрегут своей обязанностью преследовать еретиков, будут исключены из всяких сношений с другими городами и потеряют свой ранг и свои привилегии; граждане будут отлучены, их покроет вечное бесчестье, и они лишатся навсегда права заниматься честным промыслом. Всем верующим дается право убивать их, завладевать их добром и уводить их в рабство».

Вот какой указ был принят Латеранским собором.

Комментировать его излишне. Мы позволим себе сделать лишь один вывод: среди хищных зверей на первое место следует поставить клирика.

В конце двенадцатого столетия положение папства, несмотря на успехи, одержанные в борьбе с Фридрихом Барбароссой, было чрезвычайно шатким. Луций так и не посмел вернуться в Рим. После его смерти папой был провозглашен архиепископ Уберто Кривелли под именем Урбана третьего. Он занимал апостольский трон недолго и в течение всего понтификата прожил в Вероне. К концу его правления пришла весть о взятии Иерусалима Саладином. Святой отец был так потрясен, что слег и умер на третий день. Летописец Роджер Говеденский сообщает, что победа мусульман повергла в скорбь весь христианский мир. Саладин велел сбросить с церквей кресты, разбить колокола и обкурить мечети ладаном. Христиан Саладин согласился милостиво отпустить, но без имущества, причем они должны были уплатить по десять золотых монет с мужчин, по пять с женщин и тридцать тысяч за всю массу бедняков.

Большинство изгнанников погибло от нужды и лишений. Римские кардиналы дали письменные обязательства отказаться от своих сожительниц, не садиться верхом на лошадь, не ходить на охоту до тех пор, пока святая земля будет оставаться в руках неверных. Некоторые даже поклялись взять на себя крест и отправиться воевать в Сирию.

Излишне говорить о том, что все эти обещания были сплошным лицемерием, призванным поднять фанатизм верующих. Кардиналы сохранили своих любовниц, лошадей и собак и не отказались ни от каких радостей жизни. Римский двор продолжал представлять собой огромный лупанарий.

ГРИГОРИЙ ВОСЬМОЙ.

Преемник Урбана третьего Григорий восьмой не совершил ничего примечательного, так как умер спустя два месяца после своего избрания. Однако перед смертью он успел объявить новый крестовый поход.

Климент третий, сменивший Григория на престоле, вернулся в Рим, но вынужден был принять условия римского сената; хотя коммуна и присягнула на верность папе, она все таки сохранила свою автономию.

Климент третий продолжал осуществлять затею своего предшественника. Ему удалось убедить трех государей — Франции, Англии и Германии — двинуться в Палестину. Первым отправился в путь Фридрих Барбаросса, но вместо победы нашел свою смерть: отобедав на берегу реки Салеф, он захотел выкупаться и был унесен быстрым течением. Корона императора перешла к его сыну Генриху шестому, который был вынужден оставить крестоносное войско и отправиться на коронацию в Рим.

В это время Климент третий скончался, и место его занял дряхлый больной старик, известный в истории церкви под именем Целестина третьего.

Мы не станем распространяться о борьбе между Генрихом шестым и первосвященником, о злополучной судьбе этого императора, о подробностях третьего крестового похода.

Перейдем к тринадцатому веку.

ПАПЫ ТРИНАДЦАТОГО ВЕКА.

Тринадцатый век в истории католической церкви открывает Иннокентий третий, преемник Целестина. Сто восемьдесят первый наместник святого Петра принадлежал к знатной фамилии графов Сеньи и был возведен в кардиналы своим дядей Климентом третьем.

Убежденный в необходимости подчинить весь мир папской власти, новый первосвященник во многом напоминал Григория седьмого. Честолюбие его было безгранично. «Власть королей простирается только на отдельные области, власть Петра обнимает все царство», — писал он в одном письме. Дальше мы увидим, что в смысле жестокости он превзошел последних своих предшественников.

Сразу же после избрания Иннокентий преобразовал городскую префектуру, превратив префекта из имперского чиновника в папского. Муниципалитет, правда, сохранился, но подчинился верховной власти папы.

В ту пору в Германии шли междоусобные войны между регентом сына Генриха шестого и Оттоном Брауншвейгским. Папа решил выступить судьей в этом споре и приказал немцам признать Оттона, за что тот поклялся сохранять все права и имущество церкви, в том числе и наследство Матильды.

В течение нескольких лет папа изо всех сил помогал своему приверженцу.

Но едва Оттон стал императором и был коронован в Риме (1209 год), он тут же нарушил все обещания и клятвы: овладел землями маркграфини Матильды и напал на владения сицилийской короны в Южной Италии. Обманутый Оттоном Иннокентий отлучил его от церкви (в ноябре 1210 года) и освободил его подданных от присяги на верность императору. В течение всего этого периода, энергично борясь против Оттона, Иннокентий держал в запасе сильного союзника. Еще в 1198 году Констанция, вдова Генриха шестого и наследница Сицилийского королевства, согласилась принять папскую инвеституру и перед смертью поручила Иннокентию опеку над своим сыном Фридрихом.

Возмущенный поведением Оттона, папа горячо взялся за организацию коалиции против него, и его старания увенчались успехом. Семнадцатилетний Фридрих, после того как он прибыл в Рим и присягнул на верность Иннокентию, разгромил Оттона и вскоре был коронован в Майнце. Добиваясь власти, Фридрих не скупился на обещания: он обязался во всем повиноваться святому престолу и помогать папе в его борьбе против еретиков. Иннокентий не подозревал, что его питомец через несколько лет станет самым опасным противником.

Государи, столь покорно уступавшие Иннокентию, были слабы и нуждались в его поддержке. Например, слабые властители Швеции, Дании, Португалии приносили вассальную присягу и платили дань своему сюзерену — папе. Но когда Иннокентий третий попытался вмешаться в распри Филиппа Августа и Иоанна Безземельного, энергичный Филипп заявил: «Папе нет дела до того, что происходит между королями».

За это Иннокентий наложил на него интердикт. В Англии же королевская власть унизилась перед ним, но интриги Иннокентия привели лишь к междоусобной войне. В ходе борьбы с мятежными баронами и народом Иоанн Безземельный обратился к папе за помощью. Иннокентий немедленно предал Великую хартию анафеме, запретив королю исполнять ее, а баронам — требовать ее исполнения. Он отлучил прелатов и баронов, сопротивлявшихся королю, но те продолжали упорствовать. Кровавые войны разоряли Англию, и народ считал виновником своих бедствий папу. Иннокентий мечтал объединить всю христианскую Европу, чтобы организовать грандиозную экспедицию для освобождения гроба господня. В 1213 году он снова направил посланцев проповедовать крестовый поход, поручив им давать крест всякому, кто пожелает, даже уголовным преступникам. Но вместо того чтобы освободить святые места, крестоносцы покорили Византийскую империю. Насилия, которым подверглись греки, еще больше усилили их ненависть к западным народам. Восстановить же религиозное единство и политическое согласие стало теперь труднее, чем когда либо.

Другой крестовый поход Иннокентий третий организовал внутри христианского мира — против альбигойцев.

Он начал с того, что отправил в Южную Францию монахов, которые обязаны были добиться отречения еретиков, причем им даны были полномочия прибегать к любым пыткам — железом, огнем, водой — в зависимости от упорства альбигойцев. «Добрым» легатам предоставлялась полная свобода действий с одним лишь условием — чтобы они были неумолимы.

Такими они и оказались на деле. «Весь христианский мир — пишет Перрен в своей „Истории альбигойцев“, — был потрясен страшным зрелищем: люди, вздернутые на виселицах, сожженные на кострах, замученные пытками только за то, что они отдавали свои помыслы одному всевышнему богу и отказывались верить в пустые церемонии, придуманные людьми».

Папа, однако, нашел, что его эмиссары не проявили нужного рвения и недостаточно быстро достигли желаемых результатов. Он отправил в помощь им трех легатов, поручив истребить всех еретиков, иначе говоря, большую часть населения Южной Франции. Вскоре к эмиссарам Иннокентия присоединился гнусный монах Доминик, основоположник инквизиции.

Избиение альбигойцев приняло ужасающие размеры. Симон де Монфор во главе многочисленной армии осадил город Безьер. В течение целого месяца жители этого цветущего города героически защищались, но в конце концов, измученные голодом, вынуждены были капитулировать. Однако их мирные предложения были отвергнуты.

Фанатики поклялись истребить всех без исключения, вплоть до грудных младенцев.

Ведь речь шла об уничтожении ереси, широкое распространение которой весьма тревожило папу, ибо угрожало самому существованию папства. Вот почему святой престол решил любой ценой утверждать свое господство, вот почему папы, не брезгуя никакими средствами, огнем и мечом приводили к повиновению страны, обнаруживавшие стремление к независимости и свободе. Что касается Симона де Монфора, то религия для него была лишь ширмой, за которой скрывались личные интересы: он претендовал на титул и владения Раймунда, графа Тулузского, одного из главных вождей альбигойцев.

Армия де Монфора в огромном своем большинстве состояла из бандитов, заслуживавших виселицы, или из фанатичных христиан, которые видели в крестовом походе против еретиков отличный случай потрудиться во славу церкви и для спасения души.

Легаты Иннокентия третьего нашли в шайке Монфора ту силу, которая была необходима для выполнения их преступных замыслов. Когда граф Безьерский и другие почтенные люди города явились к папским легатам с заявлением о капитуляции, Доминик прогнал их, заявив, что по повелению святого отца город будет сожжен, а все население: мужчины, женщины, дети и старики — будет предано виселице или мечу.

Осажденные, узнав, что им нечего рассчитывать на милость победителей, решили защищаться до последнего. Несмотря на их отчаянное мужество, город был взят.

Началась страшная резня. Солдаты на улицах насиловали женщин, а затем убивали их.

Доминик с крестом в руке обходил городские кварталы, подстрекая бандитов к грабежам и поджогам. Кровь лилась ручьями. Тщетно кое кто пытался обратить внимание папских легатов на то, что большая часть обитателей Безьера не является еретиками: эти чудовища готовы были уничтожить скорее сотню невинных, чем пощадить хотя бы одного виновного. «Убивайте, — восклицал Арнольд Амальрик, — убивайте всех? Бог узнает своих!» Этот призыв был осуществлен буквально. Город Безьер превратили в пепел, шестьдесят тысяч жертв было погребено под его дымившимися развалинами.

Покончив с Безьером, папские агенты обрушились на остальные города. Были разгромлены Каркассон, Тулуза, Альби и другие города Южной Франции, примыкавшие к альбигойскому движению. Они тоже сделались ареной чудовищных избиений.

Особенно ревностно убивал и пытал во время этого крестового похода Доминик, вполне заслуживший того нимба, которым его наградила церковь.

Гонения на альбигойцев несколько утихли, когда Иннокентий третий созвал в Латеране собор для коронования Фридриха второго. На этом соборе обсуждались также важные вопросы, связанные с преобразованием вселенской церкви. И вдруг явились графы Тулузы и Пуа с жалобой на Симона де Монфора, захватившего их владения. Святой отец, услышав о свирепости Симона и Доминика, с беспримерным цинизмом заявил, что не может осуждать преданных христиан за чрезмерную ретивость в выполнении святой миссии. Но затем, внезапно сменив тон, он пообещал обиженным сеньорам вернуть их владения. Нечего и говорить, что обещание было лживым. Святой отец не только не выполнил его, а поспешил отправить Доминику и Симону де Монфору тайный приказ усилить строгость в отношении альбигойцев, чтобы передышка не ободрила еретиков. Вместе с тем он закрепил за Монфором захваченные им земли.

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ.

На этот же собор явился основатель ордена францисканцев, знаменитый Франциск Ассизский. Ему необходимо было утвердить устав для своих монастырей. Иннокентий третий, который обычно получал богатые дары от верующих, удостоенных чести облобызать папскую туфлю, на сей раз сделал исключение: он не только ничего не потребовал от Франциска, но даже сам дал ему денег. Папе, разумеется, ничего не стоило принести небольшую жертву для жалкого идиота, который безумными галлюцинациями и пророчествами невероятным образом действовал на воображение невежественных и суеверных людей.

Биография Франциска совершенно легендарна. Ныне любой из небылиц было бы достаточно, чтобы упрятать этого героя в сумасшедший дом. Например, Франциск якобы понимал язык животных и всерьез беседовал с ними. В припадках экзальтации тело Франциска тряслось, как в лихорадке, а ноги безостановочно двигались. Речи его выдавали полнейшую бессвязность мысли — впрочем, в те времена бессвязность и нелепость речи считались вдохновением свыше.

Франциск был настоящим сокровищем для церкви: его способность приводить в экстаз верующих снискала ему благосклонность папы, который отлично знал, как использовать юродивого, уверившего народ в своей особой благодати.

О Франциске Ассизском утвердилось также мнение как о святом, отличавшемся необычайным целомудрием. Трудно судить, насколько заслужена такая репутация. Один летописец рассказывает, что, «желая победить демона плоти и предохранить от пожара страстей белую ризу своего целомудрия», Франциск зимой окунался в прорубь. Но и ледяная вода, по видимому, слабо помогала, ибо, по словам того же летописца, "когда Франциск однажды испытал сильное искушение при виде красивой девушки, явившейся к нему за благословением, он снял с себя одежду (в присутствии девушки!) и, до крови отхлестав себя плетью, выбежал во двор, где, катаясь по снегу, кричал, что дух святой вошел в него.

Вскоре все увидели семь огромных шаров, которые он вылепил из снега, окрасив их своей же кровью. Душа Франциска в то же самое время говорила ему: самая крупная и красивая из снеговых баб — твоя жена, четыре следующих — сожительницы твои, а две последних — служанки. Торопись привести всех к своему очагу, ибо они умирают от холода".

Заключение летописца просто бесподобно: "Снежные бабы растаяли, а душа Франциска заявила ему следующее: «О, тело мое, прими к сведению этот урок и смотри, как должны испаряться и таять все радости плоти пред лицом духа». Летописец, к сожалению, не указывает, какой голос был у души Франциска и на каком языке она говорила с ним.

Анекдот столь же нелеп, как и все анекдоты из биографии святых. Если же этот факт имел место, то он служит лишним доказательством безумия Франциска — ничего другого сказать нельзя.

В действительности основатель францисканского ордена был в юности беспутным гулякой, не пропускавшим ни одной женщины. В один прекрасный день он превратился в религиозного фанатика. Значит ли это, что он угомонился? Ни в коем случае!

Страсти его лишь изменили объект, и он принялся со всем рвением новообращенного практиковать нравы Содома. Вот характерный эпизод, который мы позаимствовали у Агриппы д'обинье: "Если какой либо епископ или кардинал влюбится в пажа, он не должен считать себя грешником, напротив, он может надеяться, что когда нибудь его канонизируют — ведь он следует примеру святого Франциска Ассизского, который называл свои плотские сношения с братом Мацеем святой любовью. Этот сластолюбивый монах рассказывает, что в нем загорелся пожирающий огонь, как только он увидел молодого послушника Мацея, что во время одной службы, когда тот исполнял обязанности служки, он воскликнул: «О, Мацей, отдайся лучше мне, чем богу».

«И мы, — говорит далее святой Франциск, — сейчас же погасили наше пламя в поцелуях на ступенях алтаря».

Вот как достойный муж понимал целомудрие. Это не помешало ему стать святым. В наши дни его благочестивые подражатели удостаиваются иной участи: они попадают в руки исправительной полиции.

На том же соборе была выработана обширная инструкция для предстоящего крестового похода. Определили даже места сбора отдельных отрядов, и папа обещал приехать, чтобы лично благословить их. Но ему не суждено было дожить до этого дня: он внезапно скончался — его погубило чревоугодие.

ГОНОРИЙ ТРЕТИЙ.

Преемник Иннокентия Гонорий третий ознаменовал свое вступление на престол приказом усилить преследование альбигойцев. Таких людей, как святой Доминик и Симон де Монфор, подстегивать было излишне. Они продолжали усеивать Южную Францию кострами и плахами. В конце концов Симон был убит под стенами Тулузы, а вскоре умер и Доминик, счастливый от сознания, что он подвел крепкую базу под учрежденный им святой трибунал инквизиции. Гонорий горько сожалел об этих двух столпах апостольского трона, но, не теряя времени, начал искать им заместителей.

Это было не так то легко. Не каждый день встречаются люди, способные истребить население целого города. В конце концов святому отцу удалось уговорить французского короля Людовика восьмого, и тот отправил свою армию на помощь сыну Симона де Монфора, который продолжал расправу над альбигойцами. Дело закончилось поголовным избиением еретиков. Те, кому удалось спастись от гибели, бежали в Ломбардию, но и там их не оставляли в покое. Тех, кто давал приют беглецам, папа отлучал от церкви.

ГРИГОРИЙ ДЕВЯТЫЙ.

Гонорий третий умер 20 марта 1227 года, в тот момент, когда он энергично готовился к новому крестовому походу. Преемник его, восьмидесятилетний Григорий девятый, продолжал его дело, не забывая, однако, и о еретиках в Европе. Бланка Кастильская, которая была регентшей при малолетнем сыне Людовике девятого, рьяно помогала папе. Немало костров зажглось от священного пламени, которое бушевало в сердце этой жестокой государыни. Властолюбивую Бланку многие историки даже обвиняют в том, что она ускорила кончину Людовика восьмого. Эта царственная особа заявила, что успокоится лишь тогда, когда узнает о гибели всех нечестивцев, осмелившихся оспаривать учение святой церкви. Однако вопреки всем гонениям число еретиков непрерывно росло: чем больше их избивали, тем больше последователей у них находилось.

Пользуясь своим влиянием на Бланку, папа без труда убедил ее отправить против еретиков многочисленные войска под командованием одного из самых жестоких фанатиков того времени, который, подобно Симону де Монфору, организовал кровавую расправу над альбигойцами. Пленников своих он незамедлительно выдавал палачам, которые после страшных пыток умерщвляли всех без исключения. Не щадили никого: ни тех, кто в надежде на спасение сам отдавал себя в руки победителей и молил о милости, ни тех, кто отрекался от ереси и клялся в верности церкви.

Но если крестовый поход против альбигойцев принес успех святому отцу, то с походом против турок дело обстояло иначе.

Император Фридрих второй, который начал свою деятельность как «поповский король» (так называли его современники), еще при своем короновании поклялся совершить крестовый поход. Но после смерти Иннокентия третьего он явно издевался над своим бывшим учителем — папой Гонорием и под разными предлогами откладывал свое выступление. В конце концов, подчинившись требованиям папы Григория, Фридрих посадил свою армию на суда, но через три дня вернулся, извинившись перед папой, что качка замучила его и помешала продолжать путь. Благочестие уступило морской болезни. Узнав о возвращении Фридриха, рассвирепевший Григорий не принял извинений и отлучил его от церкви. В ответ Фридрих прислал грамоту, где оправдывал себя и нападал на римскую церковь. Кроме того, он отменил указы, предоставлявшие церкви широкие привилегии.

В своей грамоте, которую он приказал зачитать в Капитолии, он высказал несколько истин, касающихся святого престола. Например: «Народы Италии! Римская церковь не только растрачивает средства, которые она вымогает, пользуясь суеверием христиан, но она осмеливается низвергать суверенов и делать их своими данниками. Мы не будем сейчас говорить о поборах, симонии и торговле церковными должностями, обо всем, чем она оскверняет весь Запад, ибо всякий знает, что папы подобны ненасытным пиявкам. Священники утверждают, что церковь — наша мать. Напротив, она обращается с нами, как жестокая мачеха, лицемерно называющая нас детьми; она рассылает во все края легатов, которые подстрекают к погромам, воруют богатства правителей и народов. В руках церкви мораль Христа служит оружием во имя накопления богатств, оружием, позволяющим церковникам действовать так, как действуют разбойники на большой дороге. С помощью индульгенций церковь бесстыдно торгует правом совершать преступления, она беззастенчиво раздает лучшие места в раю тем, кто приносит ей больше денег». Что ж, приговор суров, но справедлив!

Когда святой отец узнал об этом воззвании, тем более неприятном, что оно было обнародовано, ярости его не было пределов. Он обратился к епископам с энцикликой, приказав им наложить интердикт на все города и селения, через которые проходил император. Фридрих же, не испугавшись папских угроз, направился к Риму и вступил в город благодаря содействию сеньоров, враждебных папе. По наущению Фридриха партия гибеллинов подняла мятеж против Григория. В тот момент, когда папа служил обедню в соборе святого Петра, вооруженный отряд ворвался в храм и бросился к алтарю. Папа едва успел спастись бегством. Покинув Рим, он обосновался в Перузе, где стал ожидать лучших дней.

Некоторое время спустя Фридрих второй, женатый на наследнице Иерусалимского королевства, узнал о смерти дамасского султана и решил отправиться на завоевание Палестины: теперь он не боялся морской болезни и благополучно высадился в Сирии.

Коварный Григорий сразу же воспользовался отсутствием императора. Он отправил армию против герцога, на которого Фридрих возложил управление Сицилией, Апулией и Калабрией. Сыграв на низменных инстинктах своих солдат, Григорий предоставил им привилегии, которые давались участникам войны с неверными. Получив заранее полное отпущение грехов, эти бандиты стали безжалостно расправляться с населением захваченных провинций. Во главе их стоял Жан де Бриенн, тесть Фридриха. Вот что писал один из приверженцев Фридриха второго о том, как воевала папская армия: «После вашего отъезда, государь, святой отец собрал многочисленную армию с помощью Жана де Бриенна. Его легаты проникли в наши земли, заявляя, что сразят вас мечом, раз им не удалось сразить вас анафемой. Их войска жгли селения, грабили землевладельцев, насиловали женщин, опустошали поля. Не останавливаясь ни перед чем, не уважая ни храмов, ни кладбищ, они разворовали священную утварь и разграбили могилы. Никогда ни один первосвященник не позволял себе столь гнусных дел. Ныне они поставили стражу во всех портах, чтобы захватить вашу особу, если вы явитесь с небольшой свитой. Нам также известно, что его святейшество интригует против вас даже на святой земле, где вы теперь находитесь. Он заключил соглашение с храмовниками, чтобы сразить вас кинжалом подосланного убийцы. Да хранит вас бог от неверных, а еще больше от папы и его приверженцев».

Предостережение оказалось весьма кстати. По распоряжению Григория храмовники дали знать египетскому султану Малек эль Камелю, что Фридрих намеревается совершить паломничество пешком, почти без свиты, к берегу Иордана. Они даже точно указали день, чтобы султан без труда мог захватить императора или убить его. Фридрих не успел еще получить предупреждение и, вероятно, пал бы жертвой заговора, пожелай султан воспользоваться сообщением храмовников. Но египетский султан смотрел на вещи иначе, чем наместник Христа, и переслал послание храмовников императору. Немедленно заключив соглашение с султаном, Фридрих отправился в Италию.

Его прибытие сразу же изменило положение дел. Папские войска потерпели поражение и, так как они лишились возможности грабить, начали разбегаться. Тогда папа, не желая прекращать борьбу, приказал продать весь урожай на корню, пустить с молотка церковную утварь и предметы культа. На вырученные деньги ему удалось сколотить новую армию, но и она была разбита. Единственным его оружием остались анафемы.

Но император, не боявшийся такого рода снарядов, продолжал свой триумфальный путь к Риму. Он уже находился у его стен, когда произошло неожиданное событие. В результате грозы Тибр разлился настолько, что его воды затопили город. После того как река вошла в свое русло, в городе воцарился смрад от нечистот.

Вспыхнула эпидемия. Римское духовенство моментально воспользовалось этим и стало проповедовать, что бог покарал римлян за то, что они отвернулись от святого отца.

Проповеди церковников произвели должное впечатление, и римляне отправили к Григорию депутацию с просьбой, чтобы он вернулся в Рим и утихомирил гнев божий.

Фридрих не осмелился пойти против враждебно настроенного суеверного населения и предложил папе мир.

Поколебавшись немного, Григорий решил начать переговоры с императором. Два новых союзника явились вместе в Рим и, опустошив множество бутылок в честь своего примирения, поклялись в вечной дружбе. Вечность, однако, оказалась весьма кратковременной.

Григорий девятый, обменявшись с Фридрихом любовным поцелуем, обдумывал новый план борьбы со строптивым императором. Возобновив свои происки, он сумел восстановить против Фридриха его сына Генриха. Приняв все меры предосторожности, чтобы Фридрих не узнал о его вероломстве, святой отец надел на себя личину глубокой скорби по поводу недостойного поведения Генриха.

Фридрих был не из тех людей, которых легко обмануть. Он отлично разгадал двойную игру папы и не замедлил отомстить ему. Когда через некоторое время в Риме вспыхнули мятежи против святого престола и Григорий обратился к нему за поддержкой, Фридрих ответил: «Я не только не собираюсь прийти к вам на помощь, но не могу скрыть, какую радость доставило мне ваше послание».

Получив ответ Фридриха, Григорий поклялся отомстить монарху, сумевшему вывести его на чистую воду. Он отправил восставшему сыну Фридриха крупную денежную сумму и солдат.

Не рискуя продолжать борьбу с превосходящими силами, Фридрих предложил Григорию мир. Условия его были настолько выгодны, что старый негодяй, без зазрения совести бросив на произвол судьбы честолюбивого принца, которого он же склонил к мятежу, принял предложение императора и отозвал свои войска.

Генрих вынужден был сложить оружие. Он прожил несколько лет в строгом заточении и умер в Апулии в 1242 году.

Наступил короткий период относительного спокойствия. Фридрих, наученный горьким опытом, держался начеку, следя за тайными махинациями папы. Вскоре он узнал, что Григорий предпринял ряд закулисных маневров, которые должны были привести либо к низложению императора, либо к его убийству. Фридрих быстро предупредил грозившую ему опасность. Он собрал значительную армию и направил ее в Сардинию. Святой отец уже давно предъявлял претензии на этот остров, и Фридрих знал, что, захватив Сардинию, он нанесет папе весьма чувствительный удар.

Разъяренный Григорий обрушился на императора с новой, обстоятельно мотивированной анафемой, заключительная часть которой представляет безусловный интерес:

«Мы отлучаем Фридриха, ибо он называет нас антихристом, Велиалом и князем тьмы, ибо он помешал нашему легату преследовать альбигойцев, ибо он завладел землями церкви, в частности Сардинией, ибо он отказался вернуться в святую землю. Мы объявляем всех его подданных свободными от присяги и запрещаем под страхом смерти повиноваться ему до того дня, когда он придет просить нашей милости».

Григорий тешил себя надеждой, что анафема устрашит Фридриха и заставит его каяться и молить о прощении. Надежда оказалась иллюзорной. Император, не потрудившись даже ответить святому отцу, опубликовал манифест, который поражает мужественным тоном и независимым духом.

«Знайте же, легковерные народы, — писал Фридрих, — что настало время открыть вам глаза на верования, навязанные вам тремя обманщиками — Моисеем, Христом и Магометом. Неужто разум не подсказывает вам, что лишь бездельники, заинтересованные в обмане, могут утверждать, будто бога произвела на свет девственница? До каких же пор вы будете верить в силу пап, этих кровосмесителей, воров и убийц? Не бойтесь их жалких и смешных угроз, на которые я сумею ответить оружием!» К сожалению, подобные голоса в ту пору раздавались крайне редко и не находили отклика; могущественная церковь могла продолжать творить свои мерзкие дела.

После опубликования манифеста Фридриха папа полагал, что император двинется на Рим, но и на этот раз он ошибся.

Император решил сломить папу иным путем. В то время Сицилия была наводнена всякого рода монахами, среди которых особенно отличались воины святого Франциска.

Эти ревностные служители проповедовали священную войну и восстанавливали народ против императора. Фридрих не только стал изгонять монахов из Сицилии, но и потребовал, чтобы церковники платили ему своеобразную десятину. Последние, привыкшие сами получать десятину, без особого удовольствия отнеслись к требованию императора. Однако пришлось платить.

Что касается папы, гнев его не знал границ. Но и на этом не кончились тяжелые испытания, выпавшие на его долю.

Раньше из владений Фридриха в Рим постоянно приходили бесчисленные паломники, стремившиеся попасть к папе и удостоиться чести облобызать его туфлю. Они приносили папе огромный доход.

Фридрих решительно пресек паломничество своих подданных в Рим, запретив жителям отправляться в вечный город без особого разрешения.

Григорию необходимо было найти способ отразить удары, нанесенные ему императором.

Нужны были солдаты, а главным образом деньги. Вскоре Григорий нашел выход: он стал задерживать у себя отряды крестоносцев, которые обычно проходили через Рим, чтобы получить благословение и отпущение грехов у папы, перед тем как отправиться на борьбу с неверными. Наместник Христа без долгих церемоний завладел денежными средствами крестоносцев.

И все таки этого было недостаточно. Выручила папу возлюбленная дочь святого престола — Франция.

Царствовал там в это время Людовик девятый. Монарх, которого церковь вскоре провозгласила святым, конечно, не мог отказать в поддержке главе христианского мира. Легаты Григория получили от Людовика девятого разрешение распоряжаться двадцатой долей доходов королевства. Когда они вернулись в Рим, выполнив свою миссию, папа пришел в такой восторг, что счел необходимым выразить святому Людовику свою признательность.

Что же он сделал? Он подарил брату короля Роберту Артуа… императорскую корону.

Король, однако, не счел возможным принять подобный дар. Людовик не мог не учитывать интересов, которыми Франция была связана с отлученным императором, да к тому же он знал подлинную цену Григорию девятому. Однако на деньги, собранные во Франции, Григорий сколотил значительную армию, и вскоре Италия превратилась в арену вооруженной борьбы. В самом Риме жители, разделившиеся на две группы: гвельфов, сторонников папы, и гибеллинов, сторонников императора, боролись между собой не на жизнь, а на смерть. Когда Фридрих, одержав ряд побед, приступил к осаде вечного города, Григорий внезапно скончался.

Это счастливое событие произошло 20 августа 1241 года.

ЦЕЛЕСТИН ЧЕТВЁРТЫЙ.

В этот момент в Риме находилось лишь десять кардиналов. Остальные были в плену у императора. После длительной борьбы на святой престол возвели кардинала Джофредо под именем Целестина четвертого. Новый папа, видимо, был порядочным человеком: он проявил твердое намерение искоренить пороки духовенства, и это его погубило.

Прелаты решили убрать не подходящего для них папу. Не выступая открыто, они пустили в ход испытанное средство церковников, и через две недели после своего избрания Целестин скончался от яда.

После этого папский престол свыше года оставался вакантным. Римляне настойчиво требовали расследования обстоятельств смерти Целестина. Когда обнаружилось, что в смерти его повинны кардиналы и архиепископы, напуганные власти решили прекратить дело. Многие виновники преступления бежали из Рима, и в Латеране осталось всего шесть кардиналов. Как известно, еще при Александре третьем было принято постановление, согласно которому первосвященника можно избирать только из среды кардиналов, причем он должен получить две трети голосов. В данном случае положение оказалось особенно затруднительным: все шесть кардиналов претендовали на тиару. Между тем император пригрозил повесить всех, если они не договорятся между собой.

Но все было безрезультатно, и Фридрих осадил вечный город. Осада была суровой, в Риме начался голод. Римляне отправили в императорский лагерь своих делегатов, которые говорили, что несправедливо карать все население за действия священной коллегии, и они обещали изгнать из города злополучную шестерку, если только осада будет немедленно снята.

Тогда Фридрих обрушился на партию гвельфов, разорил владения кардиналов и не успокоился до тех пор, пока они не пришли к соглашению о кандидатуре папы.

ИННОКЕНТИЙ ЧЕТВЁРТЫЙ.

В июне 1243 года священная коллегия наконец выбрала папу, принявшего имя Иннокентия четвертого. Император, считавший Иннокентия своим ставу рым другом, приказал отслужить повсюду благодарственные молебны и выразил надежду, что новый папа поможет ему восстановить мир. Однако едва новый папа очутился на престоле, он возненавидел императора и до самой смерти остался его врагом.

Разрыв произошел сразу же после интронизации. Иннокентий предложил Фридриху назначить делегатов для переговоров, назвав в качестве кандидатов людей, преданных римской курии. Естественно, что делегаты приняли все условия, продиктованные папой. Подписанный ими договор включал, между прочим, следующие пункты:

«Император обязуется возвратить земли, отнятые им у святого престола, а также в публичной исповеди признать, что, по внушению дьявола, он отказался подчиниться требованиям Григория девятого. Кроме того, император обязан заявить, что первосвященник, будь он даже величайшим преступником, один обладает верховной властью над всеми христианами, независимо от их ранга…» Фридрих пришел в ярость от того, что папе удалось обмануть его, и предупредил Иннокентия, что в ближайшем будущем он лично ответит ему. Понимая, что Фридрих выполнит свою угрозу, Иннокентий счел более разумным не дожидаться этого момента: он тайно бежал из Рима и обратился за помощью к некоторым монахам. Но он нигде не нашел поддержки. В конце концов Иннокентию удалось найти убежище в Лионе, который номинально принадлежал империи, а фактически был совершенно независим.

Вскоре папа созвал там собор. На первом же заседании Иннокентий зачитал приговор об отлучении императора, виновного в клятвопреступлении, ереси и святотатстве, и объявил императорский трон вакантным. Представитель Фридриха объявил решение незаконным, так как собор не дождался приезда Фридриха, а, кроме того, Иннокентий четвертый выступил в роли судьи, тогда как он был заинтересованной стороной. Однако на следующий день первосвященник направил епископа Феррарского в Германию с приказом утвердить римским императором Генриха, ландграфа Тюрингского и Гессенского. Одновременно он уполномочил майнцского архиепископа объявить крестовый поход против Фридриха.

Многие немецкие князья поддались агитации папы. Военные отряды стали опустошать и разорять империю. Особенно ожесточенной была война в Италии; заговоры, восстания, осады, сражения, пожары, насилия и убийства причинили населению страшные бедствия.

В течение целого года по вине папы лилась христианская кровь…

Ничего не добившись военным путем, Иннокентий четвертый организовал заговор против Фридриха.

Ему удалось уговорить постоянного врача Фридриха — Пьера де Виня рекомендовать императору нового итальянского лекаря, который согласился отравить своего пациента.

Вскоре заговорщикам представился удобный случай. Император, утомленный непрерывными войнами, почувствовал недомогание. Пьер де Винь предложил пригласить на консилиум еще одного врача. Больной согласился. Однако то ли врач не внушал ему доверия, то ли он был предупрежден о заговоре, так или иначе, но Фридрих потребовал, чтобы лекарь сам сначала выпил микстуру. Не посмев отказаться, отравитель как бы случайно выронил чашу. Окончательно убедившись в правильности своих подозрений, Фридрих приказал отнести оставшуюся в сосуде жидкость трем осужденным на смерть преступникам. Приняв микстуру, они через несколько мгновений скончались.

Пьер де Винь и итальянский лекарь были казнены.

Что касается главного виновника, то он остался безнаказанным. Незадолго до смерти (в 1250 году) Фридрих попытался помириться с Иннокентием, чтобы обеспечить корону за своим сыном Конрадом. Но Иннокентий не желал ничего слышать о «змеином отродье» и отказался вести переговоры.

Весть о кончине Фридриха застала Иннокентия в Лионе. Папа сразу же попытался увенчать императорской короной Вильгельма Голландского. Но Конрад, сын умершего императора, возглавив армию, разгромил своего соперника. Папа выдвинул другого кандидата, но результат был тот же.

Положение Иннокентия стало критическим. Он истратил все деньги на организацию похода в святую землю. Снова пустить в ход ту же идею было неудобно, по крайней мере в ближайшее время. И Иннокентий придумал новый трюк: он призвал к крестовому походу против императора! Его легаты громогласно объявляли, что всякий, кто примет участие в походе или поддержит его своими средствами, получит отпущение грехов, притом более широкое, чем то, которое давалось за участие в походе против неверных; в то время как палестинские крестоносцы получали прощение лишь за свои собственные грехи, участникам крестового похода против императора отпускались не только грехи их самих, но и их детей и других членов семьи. Но так как Англия и Франция отвергли планы папы, ему пришлось довольствоваться лишь тем, что дала Италия. Денег Иннокентий собрал немного, но на его призыв откликнулось немало фанатиков, что позволило ему организовать армию.

Конраду пришлось нелегко. В Италии его поддерживал только побочный сын Фридриха Манфред, наместник империи в южной части полуострова. Объединившись с ним, Конрад овладел Неаполем. Тогда Иннокентий организовал покушение на императора.

Ему удалось поссорить братьев, и в результате Манфред оказался вовлеченным в заговор. На этот раз старания папы привели к успеху: в мае 1254 года Конрад скончался от яда. Святой отец получил возможность почить на лаврах: сын Конрада, которому было три года, не мог считаться серьезным противником.

Вскоре после этого подвига Иннокентий четвертый отдал свою возвышенную душу богу, которого он столь достойно представлял на земле в течение одиннадцати лет.

АЛЕКСАНДР ЧЕТВЁРТЫЙ.

Преем ни к Иннокентия Александр четвертый был вполне достоин своего предшественника. Еще за 600 провозгласившего непогрешимость пап, первосвященники ни минуты не сомневались в своей непогрешимости, причем всегда распространяли ее только на себя. Александр четвертый по примеру большего числа своих предшественников, не колеблясь, торжественно отменил некоторые решения непогрешимого Иннокентия четвертого. В его булле говорилось: «Нет ничего необычного в том, что папа отменяет декреты тех, кто предшествовал ему на апостольском троне, особенно если их установления отмечены заблуждениями или продиктованы низменными намерениями». Александр четвертый прославился своим деспотизмом и безжалостными расправами со своими противниками. Но однажды, когда он вздумал заточить в темницу главу римской общины, чтобы посадить на его место своего фаворита, терпение римлян лопнуло, и они восстали против тирана. Узник был освобожден и с триумфом доставлен в Капитолий. Когда народный энтузиазм несколько поостыл, Александр отлучил сенатора от церкви. Но тот, не испугавшись, предупредил, что расправится со святым отцом, если он не прекратит своих козней. Александр не на шутку струхнул, покинул Рим и перенес свою резиденцию в Витербо, где он и умер в 1261 году.

В период понтификата Александра четвертого возникла странная секта фанатиков, известных под именем флагеллантов (бичующихся). Одержимые своего рода религиозной истерией, мужчины и женщины разного возраста (иногда даже дети) бегали нагими по улицам сел и городов и бичевали себя до тех пор, пока плетка не вываливалась из их рук.

Эта секта очень быстро приобрела популярность. Некоторые историки утверждают, что нередко толпы фанатиков достигали десяти тысяч человек, которые при всем честном народе предавались упомянутому выше благочестивому упражнению. Процессии флагеллантов можно было видеть и ночью, и днем; самые суровые зимние холода не отрезвлял и. безумцев, носившихся по улицам в костюмах Адама и Евы.

Сначала духовенство поддерживало секту. Священники и высшие чины церкви, принимавшие участие в церемониях, шествовали во главе процессий: правда (за редким исключением), сохраняли на себе одежду и не особенно усердствовали в самобичевании. Довольно скоро, однако, флагелланты лишились покровительства духовенства, так как отклонились от основных положений вероучения и пытались заменить некоторые старые догмы новыми. Они, например, ввели обычай взаимной исповеди и, несмотря на то что были мирянами, давали друг другу отпущение.

И вот тут то им пришлось убедиться в том, что церковь, снисходительная ко всем порокам и преступлениям верующих, не терпит ни малейшего посягательства на свои догматы. Когда Александр четвертый скончался, в Витербо находилось всего лишь восемь дряхлых кардиналов. Возникло довольно сложное положение. Никто из них не в состоянии был управлять римской курией. И кардиналам пришлось нарушить закон Александра третьего: они провозгласили папой патриарха Иерусалимского, случайно оказавшегося в Витербо. Новый папа получил имя Урбана четвертого. На престоле он просидел недолго. Ему пришлось вести непрерывную борьбу с врагами, заставившими его бежать из Витербо. Он умер в 1264 году.

После него правил до 1268 года Климент четвертый, а затем в течение трех лет римский престол оставался свободным. Каждый из кардиналов, входивших в священную коллегию, хотел быть папой. В конце концов после длительных распрей папой стал один из кардиналов, принявший имя Григория десятого. Собор, созванный им, занялся церковными делами.

Чтобы получить представление о нравах духовенства той эпохи, достаточно прочесть послание, с которым святой отец обратился к льежскому епископу незадолго до открытия собора.

«Мы осведомлены, — писал папа, — что вы взяли себе в качестве сожительницы аббатису из ордена святого Бенедикта и хвастались, будто за четырнадцать месяцев имели двадцать двух детей от сорока разных любовниц. Нам известно, что в одном из ваших епископских владений вы держите гарем из монахинь и с этими дочерьми сатаны предаетесь разврату. Нам сообщили, что после смерти одной аббатисы вы нарушили канонический порядок избрания, чтобы посадить на место умершей одну из ваших дочерей, которая одновременно является вашей любовницей. Наконец, не довольствуясь ограблением церквей и монастырей, вы осмелились продавать церковные должности. Вы покровительствуете ворам и убийцам, вы никогда не появлялись в алтаре в трезвом виде».

Надо сказать, что большинство тогдашних церковников ничуть не уступало льежскому епископу. Поэтому прелаты так встревожились, узнав о взглядах Григория десятого.

Вскоре, однако, они успокоились: не проведя никаких реформ, святой отец ограничился тем, что потребовал от епископов десятой доли их дохода.

На соборе был опубликован декрет Григория десятого, касающийся процедуры выборов папы. В нем, в частности, говорилось:

«После смерти папы присутствующие при апостольском дворе кардиналы должны в течение десяти дней поджидать своих отсутствующих коллег. По истечении этого срока они обязаны собраться в папском дворце, оставив при себе единственного слугу мужского пола. Мы обязываем их находиться безотлучно в большом зале без каких бы то ни было перегородок, даже при удовлетворении естественных потребностей. Если после трехдневного обсуждения выборы все еще не закончатся, то участникам конклава следует давать лишь одно блюдо на обед и одно на ужин. Если через пять дней после этого кандидат на папский престол не будет избран, то им следует давать лишь небольшое количество хлеба, немного вина и воду — до того момента, пока, наконец, не будет провозглашен новый первосвященник. В течение всего периода выборов кардиналы теряют право на всякие доходы и бенефиции, которые они получают от церкви или апостольской казны».

Возможно, что преемник Григория десятого Иннокентий пятый оказался на престоле именно в результате спешки на выборах, которые проводились на основе декрета Григория десятого. Иннокентий был простым человеком и стал папой явно по недоразумению. Он вздумал всерьез изменить политику римской церкви. Члены священной коллегии быстро разобрались что к чему и избавились от Иннокентия пятого с помощью яда.

После его смерти кардиналы решили действовать осмотрительней. Но когда миновало восемь дней и им пришлось перейти на хлеб и воду, они заторопились и выбрали папой Адриана пятого. Но и на этот раз они попали впросак. Адриан оказался слишком порядочным человеком. Пришлось вновь прибегнуть к испытанному средству: папе подсыпали сильнодействующий яд, а затем кардиналы объявили, что он скончался от таинственной болезни желудка.

Конец тринадцатого века был отмечен жестокими гонениями на еретиков и евреев.

Особенно тяжело пришлось евреям в Германии и Франции.

Натравливая на них народ, церковники обвиняли их в самых чудовищных преступлениях, придумывали дикие басни, изображая евреев слугами сатаны. Но эти басни вызывали ярость невежественных и суеверных людей.

При папе Николае четвертом усилились гонения на еретиков. Этот папа расширил привилегии доминиканцев, дав им возможность как угодно истолковывать церковные законы. Доминиканцы должны были искоренять ересь огнем и железом, конфисковывать имущество, карать всякого, кого подозревали в сочувствии к еретикам. Папа разрешил сносить дома еретиков и даже близлежащие жилища, которые тоже считались оскверненными. Он опубликовал буллу, обязывавшую сеньоров и городские власти поддерживать доминиканцев и повиноваться им во всем. Не случайно папа так симпатизировал этому ордену: он сам был столь же мстителен и жесток, как доминиканцы. Даже смерть врагов не утоляла его жажды мести. Например, после смерти двух монахов, обличавших его, он приказал выкопать их трупы и сжечь на костре, а пепел развеять по ветру.

Вот что писал о Николае четвертым и его окружении современник граф Тирольский: "Если вы вздумаете дать епископам ваш кафтан, они стянут и ваш плащ. Как можно быть столь неразумным и трусливым, чтобы терпеливо сносить высокомерие, скупость, вероломство, разнузданность и прочие преступления папского двора?

Все дело церковников заключается в том, чтобы плодить незаконнорожденных детей, бражничать и придумывать новые способы для выманивания денег у народа.

Неужто недостаточно, что пастухи стригут своих овец? Неужели надо, чтобы они еще и душили их? Долго мы были одурманены ими. Долго они запугивали нас адом, которого не существует. Довольно нас топтали ногами священники! Поднимемся наконец и воскликнем: смерть и уничтожение растлителям человечества!"

БОНИФАЦИЙ ВОСЬМОЙ.

После смерти Николая четвертого на папский престол избрали монаха Пьетро, принявшего имя Целестина пятого.

Во время выборов энергичнее всех домогался тиары заносчивый и властолюбивый кардинал Бенедетто Гаэтани. Даже после восшествия Целестина на святой престол он не сложил оружия и продолжал исподволь вести упорную борьбу за тиару.

Почти всю свою жизнь смиренный схимник Пьетро провел в келье, распевая псалмы или предаваясь благочестивым размышлениям; роскошь и блеск папского двора, а также беседы с деятелями римской курии были ему только в тягость. Так как у блаженного старца не было больше времени ни на молитвы, ни на благочестивые размышления в связи с его новыми обязанностями, он облюбовал себе маленькую часовню, где проводил все ночи и куда никто, кроме него, не имел доступа.

Однажды, проведя всю ночь в молитве на коленях перед огромным распятием, занимавшим всю стену. Целестин явственно расслышал слова, исходившие из уст Христа: «Целестин! Сбрось с себя бремя папской власти — ноша эта слишком тяжела для тебя!» За короткий срок пребывания на святом престоле Целестин успел убедиться в разгульном образе жизни своей паствы и не раз вопрошал себя, не должен ли он уступить место более сильному и энергичному пастырю, способному исправить духовенство.

Таинственный голос укрепил возникшие у него сомнения. В то же время подобное совпадение показалось ему подозрительным. Нет ли чего нибудь дурного в его намерениях? Не дьявольские ли это козни? Мучительные сомнения терзали Целестина, воспоминания о голосе, услышанном в часовне, не покидали его ни на минуту, и, чем больше он размышлял о происшедшем, тем труднее ему было принять решение.

Прошло несколько недель, и однажды в часовне Целестин снова услышал таинственный голос; на этот раз он грозил Целестину вечными муками ада, если тот и впредь будет медлить с отречением. Бедный затворник разрыдался. "Господи, — молил он, — разве ты не слышишь, что я взываю к тебе? Просвети меня, ты ли говоришь со мной?

Зачем ты призвал меня на трон, которого я не добивался? Не лучше ли мне отвергнуть тиару и бежать из нечестивого Вавилона?" Неумолимый голос ответил: «Отрекись от папского звания. Целестин».

На следующее утро блаженный старец призвал к себе кардиналов, среди которых был и Бенедетто Гаэтани. Целестин сообщил им, что не способен управлять да и недостоин того высокого сана, в который его возвели. «Я уверен, — закончил он, — что не избежать мне вечного осуждения, если я останусь первосвященником. И потому прошу передать тиару более достойному, чем я».

Слезы, застилавшие глаза папы, помешали ему увидеть торжествующую улыбку на устах Гаэтани.

Читатель, вероятно, уже догадался, что небесный голос, приказавший Целестину сложить с себя папский сан, исходил от лукавого кардинала. Он занимал помещение, находившееся этажом выше, над молельней, где уединялся святой отец. Гаэтани воспользовался этим и просверлил отверстие как раз над головой распятого Христа.

Кардиналы выразили сожаление, но в конце концов заявили, что не смеют противиться желанию папы. Правда, они потребовали, чтобы Целестин опубликовал закон, разрешающий первосвященникам слагать с себя сан, а кардиналам принимать отречение.

Слух об уходе Целестина распространился по Риму. Народ, считавший его святым, был крайне взволнован. Большие толпы стали собираться перед папским дворцом, умоляя Целестина отказаться от своего намерения. Растроганный такой любовью и доверием, Целестин заколебался и сказал кардиналам, что хочет хорошенько поразмыслить и обратиться за помощью к святому духу.

Вечером, когда папа уединился в часовне, он снова услышал грозный глас бога. «Вот как ты повинуешься мне, — злобно шипел голос, — истинно говорю тебе, Целестин, ты будешь осужден, ибо ослушался меня».

«Милости молю, святой отец!» — завопил Целестин и всю ночь пролежал, распростертый перед распятием.

В то же утро, надев власяницу и одежды схимника, он созвал кардиналов и сообщил им, что небесный голос утвердил его первоначальное решение и он немедля возвращается в свою келью.

Наконец то Гаэтани мог воспользоваться плодами своих ночных трудов. Через десять дней после ухода Целестина кардиналы избрали его наместником Христа.

Новый папа принял имя Бонифация восьмого. Сразу же после интронизации он потребовал от священной коллегии оформить постановление об отречении Целестина.

Огромная популярность святого не могла не обеспокоить Гаэтани. Новый папа боялся, что Целестин в один прекрасный день вернется в папский дворец, поддавшись уговорам своих сторонников.

Постоянная тревога отравляла существование Бонифация, и он приказал арестовать Целестина. Вот что рассказывается по этому поводу в «Житиях святых»: «Отшельник Целестин был взят в своей келье папской стражей. По дороге толпы верующих теснились вокруг блаженного старца, прося у него благословения, целовали ему ноги, отрезали кусочки от его сутаны, вырывали волосы у осла, на котором он ехал, чтобы сохранить их как драгоценные реликвии. Когда Целестина доставили во дворец, его милостиво принял лицемер Бонифаций. Но в тот же вечер стража отвела бывшего папу в его замок, куда вскоре явился священник, предложивший ему исповедоваться и приготовиться к смерти. Покуда Целестин раскрывал тайны своего сердца, Бонифаций прятался за портьерой, а по окончании исповеди предстал перед старцем и набросился на него с гневными упреками за якобы кощунственные высказывания после отречения. После этого Бонифаций распорядился посадить его в каменный мешок, а у наружных ворот замка, где находилось подземелье, поставить тридцать солдат, чтобы помешать тем, кто попытается освободить Целестина. Опасаясь народных волнений, Бонифаций решил уморить старца голодом и через несколько дней объявил, что святой монах умер от старости, благословляя первосвященника. Преступление, однако, было раскрыто, и убийцу возненавидели все христиане».

Мы не прибавили ни единого слова к рассказу болландистов. Заметим только, что благочестивые историки не преминули бы защитить Бонифация, будь у них малейшая возможность сделать это.

Обуреваемый непомерной гордыней, властолюбивый папа вел непрестанную борьбу со многими государями Европы. Особенную славу стяжал он в борьбе с Филиппом Красивым, который категорически отказался подчиниться ему, оспаривая притязания первосвященника на светскую власть.

Политическая роль Бонифация расценивалась историками по разному, зато его личность не вызывает никаких разногласий. Все историки, светские и духовные, сходятся на том, что убийца Целестина был отъявленным негодяем. Мы вынуждены вступиться за Бонифация: он отнюдь не является исключением среди пап.

Большинство других первосвященников не уступало ему в злодеяниях. Только кое кто из них не афишировал так явно своих преступлений.

Кардинал Бенедетто Гаэтани, до того как завладел тиарой, являлся одним из лидеров гибеллинов; очутившись на папском престоле, он стал ярым противником этой партии. Перемена же взглядов произошла из за того, что два кардинала из рода Колонна, самого могущественного и богатого среди гибеллинов, энергично выступали против кандидатуры Гаэтани. Злопамятный Бонифаций, получив ключи и посох первосвященника, отлучил все семейство Колонна от церкви, проклял их потомков, наложил запрет на поместья, приказал срыть их дворцы и, чтобы привести мятежников к покорности, призывал на помощь всех христиан, будто дело шло о настоящем крестовом походе.

Членам семейства Колонна пришлось бежать из Рима, но они не прекратили борьбы.

Первосвященник пошел даже на переговоры с французским королем, лишь бы собрать деньги для войны с Колонна. В угоду королю Бонифаций канонизировал Людовика девятого. Кроме того, он подарил Карлу Валуа, брату Филиппа, германскую корону, которую тот собирался отнять у Адольфа Нассауского. Обманутый покорным поведением Бонифация, Филипп разрешил эмиссарам папы увезти с собой в Рим все, что им удалось выманить у верующих.

Жатва была значительной, так что игра стоила свеч.

Как только деньги, вывезенные из Франции, попали в папскую сокровищницу, Бонифаций не только не выполнил своих обещаний, но еще постарался натравить английского короля Эдуарда и герцога Фландрии напасть на Францию.

Прежде чем решиться на крайние меры, Филипп отправил в Рим посла, который потребовал у папы объяснений.

Бонифацию вновь удалось обмануть Филиппа. Больше того, французский король, поддавшись его уговорам, дал согласие на новый крестовый поход; правда, у Филиппа хватило здравого смысла принять кой какие меры для предотвращения вмешательства папы в дела его королевства. Поняв, что король не скоро отправится в путь, Бонифаций послал к французскому монарху легата, который держал себя столь высокомерно и оскорбительно, что Филипп прогнал его, не пожелав выслушать до конца.

Разъяренный и униженный легат отправился в Южную Францию, где начал подстрекать население к восстанию и убийству Филиппа, обещая кроме многочисленных отпущений грехов значительную сумму денег тому, кто освободит мир от Филиппа.

Когда эти интриги были раскрыты, легата арестовали, обвинив в оскорблении его величества, мятеже, ереси и богохульстве.

Филипп немедленно отправил посла к папе с требованием отдать виновного под суд и лишить духовного звания.

Ответ Бонифация явился для короля полной неожиданностью. «Знай, что ты подвластен нам и в церковных делах и в мирских», — писал папа. Обвинив короля в посягательстве на права церкви, он заявил, что легат достоин похвалы за мужество, которое он проявил. Впрочем, добавлял папа, он только исполнял мои приказания.

Одновременно с письмом Бонифаций опубликовал буллу, в которой провозглашал себя владыкой Франции.

Филипп, разумеется, пришел в ярость. 10 апреля 1302 года он созвал в Соборе Парижской богоматери представителей знати, духовенства и третьего сословия, чтобы обсудить поведение папы. Все члены совещания, не исключая духовенства, высказались за необходимость положить конец преступным махинациям главы церкви.

После торжественной церемонии сожжения папской буллы на паперти собора король обратился к Бонифацию с посланием: «Знай, негодный священник, что в мирских делах мы не подвластны никому, и твое непомерное честолюбие должно склониться перед нами». Папа ответил на это послание отлучением: он объявил, что Филипп низложен и корону получит тот, кто доставит его живым или мертвым.

Тогда король собрал прелатов и баронов в Лувре. Там его представитель, Гийом Ногаре, зачитал настоящий обвинительный акт против Бонифация, который был назван антипапой и еретиком, запятнавшим себя страшными преступлениями. Указывалось на то, что папа не верит в бессмертие души, не соблюдая постов, что «гнусный первосвященник вынуждает служителей церкви открывать ему тайны исповеди под тем предлогом, что ему должны быть известны замыслы его врагов. Он преследует странствующих монахов и монахинь и отнимает у них деньги, ссылаясь на то, что лицемерные бездельники обирают народ». Никто не выступил в защиту Бонифация.

Генеральные штаты потребовали созыва вселенского собора. Король сообщил о решении Генеральных штатов всем европейским монархам, и повсюду это известие встречали с энтузиазмом. В самом Риме многие сеньоры, чиновники, граждане и священники, изнемогавшие от тирании святого отца, приняли сторону Филиппа Красивого. Бонифацию грозила явная опасность. Он решил покинуть город, где число его противников росло с каждым днем. Прихватив с собой племянниц, фаворитов и детей, он бежал в Ананьи. Обосновавшись в новой резиденции, он обрушился на французского короля новой отлучительной буллой, еще более яростной чем первая.

Он проклинал Филиппа, его семью, все его потомство, наложил интердикт на Францию.

В этой же булле он призывал немцев, англичан и фламандцев выступить против Франции, обещая райское блаженство всем участникам похода.

Созыв вселенского собора, где должны были осудить Бонифация, был поручен Ногаре.

С помощью одного из племянников кардинала Колонна он собрал отряд в восемьсот человек. Под знаменем французского короля на рассвете 6 сентября 1303 года солдаты внезапно ворвались в Ананьи с криками: «Смерть Бонифацию!» Захватив по дороге дворец папского племянника, они начали осаду крепости, в которой укрывался святой отец. Увидев, что сопротивление бесполезно, тот вступил в переговоры и попросил дать ему несколько часов на размышление и на совещание с кардиналами. Просьба его была уловкой: папа надеялся, что жители Ананьи откликнутся на его призыв и благодаря их помощи он выйдет победителем из борьбы.

Но папа просчитался. Население отказалось выступить в его защиту. Когда истек срок, данный на размышление, Ногаре и Колонна приказали солдатам штурмовать крепость.

Надеясь произвести впечатление и напугать врагов, Бонифаций в тиаре, облаченный в папские одежды, держа в руках апостольский ключ и крест, воссел на трон, ожидая победителей. Но и здесь он ошибся. Ногаре потребовал от него, чтобы он явился на собор. Увидев, что папа хранит презрительное молчание, Колонна спросил, отрекается ли он от папского сана. Вопрос привел Бонифация в бешенство: он проклял короля Франции, его род и потомство, прибавив несколько оскорбительных слов и по адресу Колонна. Последний, не стерпев, отвесил папе пощечину. Рука его в железной перчатке нанесла удар, от которого папа потерял сознание. Полуживого его унесли и заперли в одной из зал замка.

Три дня папа просидел в заключении. На четвертую ночь церковникам удалось поднять жителей Ананьи: они напали на замок и освободили Бонифация. Когда папа вернулся в Рим и обнаружил, что там царит полнейшая анархия, он пал духом: он не отдавал распоряжений, а говорил лишь о проклятиях и отлучениях; потом у него началась горячка, и в припадке ярости он кусал себе руки. Умер он восьмидесяти шести лет от роду, просидев на престоле девять лет.

Так как в ту эпоху добро и зло олицетворялись богом и дьяволом, то у современников Бонифация не вызывало никакого сомнения, что душа святого отца находилась в руках сатаны. Сами церковники нередко заявляли, что Бенедикт Гаэтани осужден на вечное горение. Из рук в руки передавались рисунки, на которых Бонифаций изображался в недвусмысленных положениях. Данте, современник Бонифация, поместил его в своем «Аду». А один наивный летописец совершенно серьезно сообщает, что статуя девы на могиле Бонифация, высеченная из белоснежного мрамора, на следующий день, после того как ее установили, почернела и никакими усилиями ее не удалось привести в первоначальный вид.

Для полной характеристики Бонифация приведем несколько его изречений. Они взяты из подлинных документов:

«Дал бы мне бог благополучие в этом мире, о другой жизни я не тревожусь». «Души людские не более бессмертны, чем души животных».

«В евангелии больше лжи, чем правды. Непорочное зачатие — нелепость, воплощение сына божьего — смехотворно, а догмат пресуществления — просто глупость».

«Сумма денег, которую дала церковникам легенда о Христе, неисчислима».

«Религия сотворена честолюбцами для обмана людей».

«Клирики должны говорить то, что говорит народ, но это не значит, что они обязаны верить в то, во что верит народ».

«Надо продавать в церкви все, что угодно покупать простакам».

СВЯТОЙ ГОД.

Посмотрим теперь, каким образом Бонифацию удалось сколотить колоссальное богатство, которое обнаружили французские солдаты, когда они заняли дворец. Хронист Уолсингем, английский монах, утверждает, что «у всех королей, вместе взятых, не нашлось бы столько золота и драгоценных камней, сколько их обнаружено было в ларцах папской сокровищницы».

Прежде всего, Бонифаций получал огромные доходы от сборов со всей Европы, от ежегодных взносов церковников, принимавших подарки от паломников. Но папе, постоянно воевавшему с разными монархами, денег все же не хватало. И надо признать, Бонифаций был подлинным гением в отношении церковного вымогательства.

Именно ему папство обязано установлением юбилеев. Бонифаций декретировал, что святой год празднуется каждые сто лет (впоследствии срок был уменьшен до пятидесяти, а при Павле втором — до двадцати пяти лет).

Собственно говоря, юбилей означал обычное паломничество к гробнице апостола Петра. Пилигрим оставлял свой дар у гроба и получал пачку драгоценных отпущений.

Мы видим, что выдумка Бонифация восьмого гениальна по своей простоте. Первый юбилей был отпразднован в последний год тринадцатого столетия (1300). Следующий же мог состояться лишь через столетие. И многие фанатики, понимая, что им не придется отпраздновать юбилей 1400 года, не могли отказаться от участия в торжестве. Этим, вероятно, объясняется гигантский успех первого юбилея, превзошедший ожидания папы. Флорентийский хронист Виллани утверждает, что на первом юбилее в Риме побывало более двухсот тысяч паломников. «Я жил в этом городе, — рассказывает он, — когда верующие начали сходиться в Рим огромными толпами. Они шли со всех четырех стран света старыми римскими дорогами, это было что то вроде переселения народов. Два клирика днем и ночью собирали лопатами добровольные пожертвования с гробницы святого Петра. Юбилей сказочно обогатил Бонифация, да и римляне нажились, продавая разные товары по дорогой цене простакам, пришедшим в Рим, чтобы получить отпущение грехов и опустошить свой кошелек».

ДОМИК В ЛОРЕТО.

Юбилей не единственное изобретение убийцы Целестина. Постоянно нуждаясь в деньгах, святой отец всегда размышлял над тем, какие пути ведут к кошелькам верующих. Однажды он заявил, что ангелы обещали ему перенести из Назарета в Галилее (с территории мусульман) домик, в котором родилась святая дева, где она обручилась со святым Иосифом и зачала Христа от святого духа. И действительно, не прошло и восьми дней, как Бонифаций обратился к христианам с приглашением посетить Далмацию, чтобы увидеть домик богоматери, помещенный ангелами на пустынной горе. Но вскоре святой отец обнаружил, что большое расстояние, которое приходится преодолевать многим верующим, направляющимся к домику богородицы, сильно отражается на его доходах. И добрые ангелы перенесли домик в другое место — в Реканати. Церковники стали рассказывать, какие чудеса происходят ежедневно вокруг домика: ветры напевают чудесные мелодии, дубы склоняют свои вершины, приветствуя богоматерь, лес озаряется невиданным светом. Результат не замедлил сказаться. Паломники толпами потянулись к домику. Никакая знаменитая куртизанка не имела таких доходов, как мадонна Реканати. Правда, сама то она не пользовалась теми дарами, которые ей приносились. Время от времени папа посылал своих агентов, которые забирали сокровища, скопившиеся в домике. Следует отметить, что нередко и разбойники, которых было немало в той местности, до прихода папских агентов обирали бедную деву Марию.

Бонифацию решительно не нравилась конкуренция его коллег с большой дороги. Он попросил ангелов в третий раз перенести недвижимость и поместить ее в таком месте, которое было бы недоступно для нечестивцев. Ангелы опустили домик на какое то поле. Однако двое соседей начали спорить из за участка, на котором приземлился летающий дом.

И папе снова пришлось обратиться к услугам ангелов. Те перенесли домик в Лорето, и с тех пор домик там остался. Надо думать, что и ангелы были довольны тем, что наконец ублажили Бонифация: вновь переносить домик было бы трудновато, ибо его поместили в огромную великолепную церковь, специально выстроенную для сохранения святыни. Такова история домика в Лорето.

Папа Бонифаций очень талантливо умел спекулировать на человеческой глупости, извлекая из нее прибыль.

ТРИУМФ ШАРЛАТАНОВ.

Итак, мы вступаем в четырнадцатый век. Но прежде чем перейти к нему, мы позволим себе рассказать о некоторых любопытных событиях, относящихся к царствованию Людовика Святого, самого ничтожного из французских королей. Официальные историки, являющиеся нередко союзниками клерикалов, окружили имена этого отвратительного монарха и его матери легендой, которую следует разоблачить.

Людовику девятому было двенадцать лет, когда умер его отец, отравленный графом Тибо, любовником благочестивой королевы Бланки.

Сын этой достойной женщины получил блестящее воспитание: никто не мог сравниться с ним в пении гимнов, в чтении «Житий святых» и в молитвах. Этим, правда, ограничивались все его познания, но много ли нужно знать для того, чтобы выполнить божественную миссию, то есть чтобы проливать кровь во славу Христа и его церкви. О некоторых подвигах Людовика мы уже говорили, добавим еще несколько деталей.

Достигнув совершеннолетия, Людовик девятый взял из государственной казны восемь тысяч унций золотом, чтобы купить у венецианцев терновый венец Иисуса Христа.

Безграничная глупость Людовика девятого проявилась во всем блеске во время этой сделки. Монахи аббатства Сен Дени утверждали, что подлинный терновый венец находится не у венецианцев, а в их руках: они ссылались на то, что шипы этого венца сохраняют зеленый цвет. Подобная аргументация смутила короля, и, прежде чем принять решение, он назначил экспертов, которые должны были проверить подлинность реликвии.

Обман обнаружился очень скоро: венец, который монахи выставили для верующих и который приносил им огромные доходы, оказалось, был сделан из крашеного дерева.

Тогда Людовик, гордясь своей проницательностью, срочно отправил посланцев в Венецию, приказав, не останавливаясь перед ценой, приобрести терновый венец, ибо, как он заявил своей матери и придворным, уж этот венец, конечно, подлинный, поскольку у монахов Сен Дени — фальшивый.

Сделка произвела сенсацию. Мелкие князья, как правило не слишком богатые, последовали примеру Венецианской республики и сыграли на невероятном суеверии Людовика. Ему наперебой стали предлагать самые удивительные реликвии, и Людовик все принимал с благодарностью. Он собрал у себя такие редкостные вещи, как перекладину животворящего креста, копье, губку, молот, гвозди и прочую бутафорию распятия. За все он платил огромные деньги, которые, разумеется, брал из государственной казны. Увидев, что торговля святыми реликвиями — весьма прибыльное дело, этим промыслом стали заниматься и другие подданные. Бойкую торговлю развернули во Франции греческие монахи и итальянские священники. Волосы, обломки костей, кусочки засушенной плоти шли за баснословную цену. Естественно, покупатели были убеждены, что эти остатки принадлежали какому нибудь святому.

Так, Генуя купила ослиный хвост, заплатив за него, не торгуясь, тысячу экю золотом. Хвост якобы принадлежал ослу, на котором Иисус въехал в Иерусалим.

История с хвостом особенно ценна тем, что продавцом оказался один из церковных иерархов, которому нельзя было не верить. Другой прелат продал сено из яслей, которые будто бы служили колыбелью младенцу Христу. У порога лавочек, где продавались эти редкие товары, чужеземные монахи отчаянно зазывали покупателей.

«Сюда! Сюда! — вопили они. — Смотрите: вот фиал, в котором кровь спасителя, собранная у подножия креста Марией! Вот сосуд со слезами Иисуса Христа! А вот молоко богородицы!» И верующие выворачивали кошельки. Французские клирики сначала завидовали чужестранцам, а потом и сами занялись изготовлением реликвий. Они вполне резонно решили, что подорвать конкуренцию можно лишь товарами, еще более необычайными, и дали полную волю своей необузданной фантазии. На рынке стали появляться такие вещи, которые могут вызвать лишь гомерический смех. Рясники предлагали пустые коробки, в которых, по их словам, содержался… вздох Иисуса Христа, ларцы с невидимыми рогами Иосифа. А добрый король Людовик Святой усердно покровительствовал торговле, твердо уверенный, что господу ничего не может быть приятнее этого, если, конечно, не считать избиения еретиков.

ШАЙКА БАНДИТОВ.

Папа, стоявший на пороге четырнадцатого века, был бесхитростным и сравнительно добропорядочным человеком. Оттого и понтификат его длился недолго. Он был возведен на престол 27 октября 1303 года под именем Бенедикта одиннадцатого.

Спустя несколько месяцев к нему во время обеда явился молодой клирик, переодетый монахиней, и преподнес серебряное блюдо с фигами, которые якобы были присланы аббатисой какого то монастыря. Ничего не подозревавший Бенедикт принял подарок, съел две фиги, предложив остальные сотрапезникам. Те отказались под предлогом, что не хотят лишать папу вкусных плодов. В тот же вечер Бенедикт одиннадцатый скончался в страшных конвульсиях. Таким способом кардиналы избавились от неудобного для них папы.

Преемник Бенедикта одиннадцатого Климент пятый был вполне достоин своих кардиналов.

Сначала местом своей резиденции он сделал Лион. В течение какого то времени к нему являлось много епископов и аббатов, но он так беззастенчиво обирал их, что вскоре визиты прекратились. Тогда Климент пятый начал лично объезжать епархии.

Повсюду он опустошал сокровищницы церквей и монастырей, так что церковникам пришлось пожалеть, что они заставили ненасытного паука вылезти из своего дворца.

Сообщают, что алчному папе понадобилось целых пять дней на то, чтобы вывезти золото и серебро, взятое им из подвалов Клюнийского аббатства.

Когда папа выжал все, что было возможно, он прибегнул к старому, испытанному средству. Он вспомнил, что четвертый Латеранский собор постановил: «Имущество еретиков и их соучастников принадлежит святому престолу, причем ни дети, ни родственники осужденных не вправе претендовать хотя бы на малейшую часть этого имущества». Опасаясь, что Филипп Красивый воспротивится применению этого декрета, Климент пятый предложил ему делить доходы пополам. Они быстро сговорились, и бесчисленные костры запылали в Италии, Испании, Германии, во Франции. Когда пламя этих костров поглотило жертвы, два коронованных бандита поделили между собой награбленное богатство.

Климент занимал папский престол в течение десяти лет. Не преувеличивая, можно сказать, что все свое время, свободное от распутства, он тратил на умножение своих сокровищ, применяя самые омерзительные средства. Он предал суду инквизиции не только еретические секты, но даже храмовников. Последним актом его преступной деятельности было отравление императора Генриха седьмого.

После этого обессилевший от распутства Климент пятый скончался.

ИОАНН ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ.

После смерти Климента пятого апостольский престол в течение двух лет оставался вакантным. В период этого междуцарствия клирики безнаказанно обирали граждан, а инквизиторы преследовали еретиков. Особенно жестоко они расправлялись с сектой лоллардов, проповедовавших, что Люцифер и мятежные ангелы были изгнаны из царства небесного за то, что потребовали от деспота бога свободы и равенства.

Лолларды также утверждали, что архангел Михаил со своей свитой — защитники тирании — будут низвергнуты, а люди, повиновавшиеся царям, осуждены навеки.

Наконец французский король Филипп пятый решил навести порядок в священной коллегии. Чтобы положить конец междуцарствию, он придумал следующий трюк. Король приглашал в Лион каждого кардинала в отдельности и обещал ему тиару, но при этом просил держать все в секрете. Никто не заподозрил ловушки. В указанный срок все собрались в монастыре, где их ожидал король. И тогда Филипп заявил, что не выпустит их, пока они не выберут преемника Климента пятого. Затем он запер их и приставил надежную стражу. Просидев целый месяц на хлебе и воде в соответствии с постановлением папы Григория девятого, кардиналы капитулировали и избрали папой Иоанна двадцать второго.

С яростью невежды и тупицы Иоанн двадцать второй преследовал ученых, расценивая новые открытия в физике, химии, астрономии как дьявольские изобретения. Немало людей науки, очутившихся в застенках инквизиции, были в то время замучены и сожжены. Приведем отрывок из послания Иоанна двадцать второго, из которого видно, сколь нелепые обвинения церковь выдвигала против мужественных людей, двигавших вперед человечество. "Мы узнали, — писал папа, — что Жан Даман, врач Жан из Лиможа, Жак Барбансон и некоторые другие занимаются магией: они пользуются волшебными зеркалами и колдовскими предметами, рисуют каббалистические знаки, вызывая духов тьмы, губят людей силой своих заклинаний, засовывают демонов в бутылки и в кипящей воде заставляют их открывать будущее; они утверждают, что способны сократить и продлить бытие; к тому же они устраивают заговоры против нас и пытаются с помощью чародейства и заклинаний лишить нас жизни и тиары.

Посему мы повелеваем: поступать с ними так же, как поступаете с еретиками.

Отдайте их в руки инквизиторов — пусть пытки вырвут у них признания, а затем предайте их огню".

Чтобы пополнить опустевшую казну, Иоанн двадцать второй расправился с орденом фратичеллов, утвержденным Целестином пятым. Ссылаясь на то, что Бонифаций восьмой аннулировал распоряжения Целестина, Иоанн признал монахов еретиками и поделил с инквизиторами имущество этого ордена.

Когда среди францисканцев возник раскол, он поступил с ними точно так же, отправив раскольников на костер. Тогда генерал ордена опубликовал резкий протест, заявив, что папа больше, чем кто либо другой, заслуживает костра. Строптивые монахи обратились с жалобой к германскому королю Людовику Баварскому и просили положить конец жестокостям папы. Вот отрывок из этого документа: «Государь, вот уже много лет на троне церкви восседает преступник, дерзающий именем Христа доказывать свое право на безнаказанное совершение всех преступлений, на ограбление королей и народов, на умерщвление неслыханными пытками мужественных людей, отвергающих его дерзкие претензии на непогрешимость. От имени наших братьев мы умоляем вас, государь, употребить все усилия, чтобы сокрушить этот страшный теократический деспотизм, позорящий человечество. Не дожидайтесь того момента, когда содомиты и преступники свяжут по рукам и ногам народы и своим распутством погубят здоровую сущность трудолюбивых народов. Свергните папу, государь, чтобы мы увидели конец этому позору!» На письмо Людовика Баварского папа ответил отлучением. Тогда король направился с армией к стенам вечного города, и после ожесточенной битвы, в которой было много жертв с обеих сторон, Рим был взят. Население встретило Людовика как освободителя, требуя низложить Иоанна. Король вновь попытался закончить дело миром, но Иоанн двадцать второй ответил новой анафемой. Тогда Людовик Баварский, убедившись, что дряхлый папа впал в маразм, созвал большой собор, на котором один из монахов прочитал длинный перечень преступлений, совершенных святым отцом, и предложил выступить защитникам папы. Ввиду того что никто не откликнулся на этот призыв, Людовик счел себя вправе низложить того, «кто называл себя Иоанном, а в сущности был не кем иным, как нечестивцем и еретиком, ненасытно жаждавшим обогащения». Вслед за, тем мантию, тиару и пастырский перстень получил из рук Людовика простой монах, принявший имя Николая пятого. Таким образом, у церкви снова оказалось два папы.

В то время как один из них тщетно пытался исправить нравы духовенства, другой, сидя в своем великолепном Авиньонском дворце, игнорировал постановление собора и продолжал приумножать свое богатство. Николай пятый первое время вел скромную жизнь, стремясь дать личный пример своим кардиналам и монахам. Однако обстоятельства вынудили его продолжать финансовую политику своих предшественников: он стал продавать бенефиции, церковные звания и привилегии. Но поскольку авиньонский папа поступал так же, то на каждую вакантную епископскую кафедру оказывалось по два претендента. Легко представить, какие происходили драки и побоища!

Агенты Иоанна двадцать второго не жалели золота и в конце концов сколотили в Риме отряд вооруженных наемников, наводивших панику на всех сторонников Николая пятого. Затем Иоанн двадцать второй обнародовал манифест, в котором объявлял короля виновным в ереси и низлагал его с немецкого престола. Николаю пятому пришлось бежать из Рима.

Вот отрывок из его послания к Иоанну двадцать второму, в котором он сообщает о своем отречении: "Я слышал, как вас обвиняли в ереси, симонии, убийствах и всяких преступлениях. На основании этого я считал вас самым недостойным из пап.

Впоследствии я узнал, что никто больше вас не достоин папского звания. Вот почему я отказываюсь от тиары и готов торжественно отречься в вашем присутствии в любом месте, какое вам будет угодно мне указать".

Иоанн двадцать второй, поблагодарив Николая за покаянное послание, пригласил злополучного антипапу к себе. И едва доверчивый Николай прибыл в Авиньон, агенты тиароносного негодяя запрятали его в подземелье, где ему пришлось просидеть свыше трех лет. Однажды утром тюремщик, приносивший узнику хлеб и воду, нашел дверь его камеры открытой. Николай пятый лежал мертвым: Иоанн двадцать второй велел ночью задушить его.

ОТПУЩЕНИЕ ГРЕХОВ ПО ПРЕЙСКУРАНТУ.

В конце своего понтификата Иоанн двадцать второй попробовал потрясти весь мир, высказав ряд соображений по поводу того, как подобает вести себя праведнику, дабы попасть в царство небесное. Мысли святого отца, несомненно, вызвали бы среди церковников серьезные разногласия, если бы Филипп пятый не потребовал от папы публичного отречения от своих положений, пригрозив сжечь его как еретика перед Авиньонским дворцом. Мы считаем небезынтересным привести несколько параграфов из труда, удостоверяющего, что святой отец был настоящим знатоком своего дела. Документ, о котором идет речь, носит заголовок «Такса апостольской канцелярии». Итак:

«Клирик, виновный в плотском грехе с монахинями, племянницами или крестными дочерьми, получает отпущение за сумму в 67 ливров 12 су». «Клирик, желающий получить отпущение за противоестественное распутство, платит 219 ливров 15 су».

«Священник, лишивший девственности девушку, уплачивает 2 ливра 8 су». «Монахиня, неоднократно грешившая в своем монастыре, а также за пределами его и пожелавшая стать аббатисой, уплачивает штраф в размере 131 ливра 15 су».

«Священник, желающий получить разрешение на сожительство с родственницей, уплачивает 76 ливров 1 су».

Как видим, прощение предлагалось по таксе как за грехи совершенные, так и за те, которые еще предстояло совершить!

«Отпущение за прелюбодеяние, совершенное мирянами, стоит 27 ливров. За кровосмешение прибавить 4 ливра».

«Женщина, желающая приобрести отпущение и в то же время продолжать греховные сношения, уплачивает 87 ливров 3 су. Если в подобном преступлении повинен муж, то и на него распространяется сия такса».

Перейдем к другим преступлениям.

«Отпущение и гарантия против преследования за такие преступления, как грабеж, кража, поджог, обходятся виновникам в 15 ливров 4 су».

«За нанесенное жене увечье муж вносит в канцелярию 3 ливра 4 су. В случае, если муж убил жену, он уплачивает 17 ливров 15 су. Если же убийство совершено с целью вступить в брак вторично, — 32 ливра 9 су».

«За убийство брата, сестры, отца или матери — 17 ливров 4 су».

«За убийство епископа или прелата — 131 ливр 14 су». Как тут не умилиться: епископ оценивается в восемь раз дороже отца и матери!

«Если убийца убил несколько священников в разное время, то он уплачивает 137 ливров 6 су за первого и половину цены за каждого последующего».

«Еретик, обратившийся снова в католическую веру, уплачивает за отпущение 269 ливров. Сын сожженного или казненного еретика получает отпущение, уплатив 218 ливров 16 су».

«Клирик, который не в состоянии уплатить свои долги и хочет избежать преследования кредиторов, должен заплатить в канцелярию 17 ливров 3 су, и долг его будет прощен».

Любопытно узнать, удовлетворила бы такая комбинация кредиторов?

«Тому, кто нарушил права влиятельной особы, а также за контрабанду платить штраф в размере 87 ливров и 3 су».

Все равно виновника повесят, если он попадется в руки агентов влиятельной особы, но зато у преступника останется клочок пергамента, а у святого отца — 87 ливров и 3 гроша, что весьма существенно!

«Если монастырь намерен изменить дисциплину, дабы установить более строгий режим, он вносит в казну 146 ливров и 5 су».

Разве это не гениально? Глава церкви стирает всякую грань между понятиями «порок» и «добродетель»: на все есть такса, она же все превращает в источник дохода.

На редкость одаренным папой оказался этот Иоанн двадцать второй!

Выработанный им кодекс — своего рода шедевр. Все предусмотрено — глаза стервятника не упустили ни одной мелочи.

Сделаем оговорку. Предшественники Иоанна двадцать второго тоже продавали отпущения грехов и тоже торговали церковными должностями и званиями. По существу, Иоанн двадцать второй не внес ничего нового, а лишь необычайно расширил этот промысел. Но в этой таксе Иоанна — вся подлинная мораль церкви.

После Иоанна двадцать второго, умершего в возрасте девяноста лет, члены священной коллегии остановили свой выбор на сыне умершего папы и его сестры, которую он любил не совсем по братски. Как ни был туп этот наследник, он все же отлично понимал, что в папы не годится. Убедившись, что кардиналы твердо решили увенчать его тиарой, он произнес историческую фразу: «Братья мои, вы собираетесь выбрать осла для управления вами». Следует признать, что за семь лет понтификата Бенедикта двенадцатого кардиналы ни разу не раскаялись в своем выборе.

БАНДИТЫ В ТИАРЕ.

После смерти Бенедикта двенадцатого кардиналы лихо поделили папскую казну и приступили к избранию нового папы. Им стал Климент шестой, великий распутник того времени. Как и его предшественники, он старался собрать побольше доходов с трудолюбивой паствы.

Вечный город представлял в ту пору крайне печальное зрелище.

Могущественные сеньоры старались завладеть городом по примеру северо итальянских тиранов. Народ изнемогал от насилия и безрассудных выходок влиятельных князей и вельмож. Пламенный республиканец Кола ди Риенцо призывал народ сбросить иго двойного деспотизма — аристократии и духовенства. В Риме утвердили республиканский строй, и Риенцо был с триумфом принесен в Капитолий, где ему присвоили титул трибуна и освободителя Рима.

Сын трактирщика, Кола ди Риенцо не позволил опьянить себя успехом; несмотря на простое происхождение, он был очень развитым человеком и притом самоотверженным патриотом. Отдавая себе отчет в том, что нельзя сразу преодолеть предрассудки, коренящиеся в вековом невежестве, Риенцо призвал папского легата и водворил его в Ватикане. Этой уступкой он рассчитывал парализовать интриги папы, ибо отлично понимал, какую ненависть питают император, князья и святой престол к республиканскому строю в Риме.

Климент шестой был слишком хитер, чтобы открыто напасть на Риенцо, и только исподволь, через своих агентов, готовил в Риме контрреволюционный переворот. Как только, наступил благоприятный момент, он обрушился на трибуна с анафемой, объявил его еретиком, отменил все соглашения с ним и приказал верующим бороться с Риенцо, угрожая отлучением тому, кто осмелится поддерживать трибуна. В Риме вспыхнул мятеж, организованный папским легатом. Когда Риенцо распорядился ударить в набат, призывая народ к оружию, все церкви были уже захвачены восставшими. В одежде монаха Риенцо удалось бежать. Император Карл Люксембургский принял Риенцо и тут же выдал его папе. Доставленный в Авиньон, Риенцо был брошен в подземелье в ожидании судебного процесса, исход которого был предопределен. Но тут на помощь Риенцо явилась чума. Черная смерть унесла в те годы сотни тысяч по всей Европе. В самом Авиньоне ее опустошительное действие оказалось столь страшным, что папа с перепугу забыл о пленнике. Риенцо удалось вырваться на свободу, лишив папу возможности совершить еще одно преступление.

Впрочем, у Климента шестого было достаточно злодеяний, и он с честью мог носить тиару наместника Христа.

Еще в начале своего понтификата Климент шестой объявил святым 1350 год, сократив, таким образом, промежуток между юбилейными годами до пятидесяти лет.

Фанатичных паломников в Риме оказалось даже больше, чем во время первого юбилея.

Все дома в городе превратились в гостиницы, самые жалкие клетушки сдавались за бешеные цены; население охватила золотая лихорадка.

По окончании празднеств легат Климента шестого выехал из Рима в Авиньон во главе огромного каравана в пятьдесят возов, нагруженных золотом и серебром.

После смерти Климента шестого первосвященником был избран Иннокентий шестой, глубокий старик, но закоренелый негодяй. Вот что писал Петрарка об Авиньоне и его владыке: «В этом городе не существует ни жалости, ни милосердия, в нем нет ничего святого, ничего человеческого… Воздух, земля, дворцы, дома, улицы, рынки, храмы, суды, папский престол и алтари, посвященные богу, — все осквернено ложью, все запятнало себя мошенничеством'. В адском лабиринте его каменных подземелий властвует хищный Минос… Одно лишь золото способно обуздать это чудовище, вызвать у него улыбку… Золото дает право в этом городе растлевать собственных сестер, убивать родителей; за золото покупают ангелов, святых и самого Христа. Папа продаст вам все, все за исключением своей тиары…» После смерти Иннокентия шестого священная коллегия избрала первосвященником Урбана пятого, а его преемником стал племянник Климента шестого Григорий одиннадцатого.

МАССОВОЕ ИЗБИЕНИЕ ЕРЕТИКОВ.

Григорий одиннадцатый был таким же тираном и вымогателем, как и его предшественники. Еретики отправлялись на костер, а их имущество конфисковалось в пользу папы.

Первой сектой, подвергшейся гонению, была секта тюрлепенов. Старая поговорка: «Когда хотят убить собаку, говорят, что она бешеная», видимо, была придумана в связи с религиозными гонениями. Как бы там ни было, церковников никак нельзя упрекнуть в недостатке воображения, когда дело касалось приумножения их казны.

По всей Франции запылали костры. Число жертв папской алчности и королевского фанатизма было столь велико, что во многих городах пришлось строить новые тюрьмы.

Вся секта тюрлепенов была истреблена целиком, а сундуки папской казны ломились от золота.

Григорий одиннадцатый отнюдь не спешил покинуть Авиньон, где его пребывание превратилось в сплошной праздник. Дворцы папы и кардиналов, обставленные с царственной роскошью, были забиты куртизанками, музыкантами, танцовщицами и шутами. Один из епископов, которому папа приказал вернуться в Рим, позволил себе заявить: «Ты хочешь заставить пастыря жить среди своей паствы? Так почему же ты сам не возвращаешься в Рим? Не потому ль, что твой новый дворец сверкает золотом и пурпуром и население города, в котором ты пребываешь, рукоплещет твоей разнузданной свите? Не потому ль, что ты можешь безнаказанно совершать здесь прелюбодеяния, насилия и прочие преступления? Что ж, и мы, подобно тебе, хотим приносить жертвы богам, которые ты здесь воздвиг».

Святой отец, терпеливо выслушав тираду, с улыбкой ответил: «Наш дорогой епископ провел ночь в таверне, и пары винных бочек, видимо, повлияли на его рассудок».

Роскошная жизнь авиньонского двора обходилась папе очень дорого.

Постоянно нуждаясь в деньгах, он предложил своим легатам в западноевропейских государствах добиться новых взносов в папскую казну. Но на этот раз легаты натолкнулись на упорное сопротивление правителей и потерпели полное поражение.

Григорий одиннадцатый испытал еще одно фиаско: английский ученый богослов Уиклиф, проповедовавший независимость британского духовенства от римской курии, давно досаждал папе. Григорий направил лондонскому архиепископу послание, в котором приказывал арестовать еретика Джона Уиклифа и подвергнуть его пытке. Но Уиклифа поддержали Оксфордский университет и сам король, и он продолжал в своих речах и сочинениях разоблачать жестокость инквизиторов, преступления и скандальные дела папского двора. Это было чувствительным ударом для Григория одиннадцатого и, возможно, ускорило его смерть.

ПОТАСОВКА ХИЩНИКОВ И БАНДИТОВ.

Борьба между Римом и Авиньоном последовала тотчас после смерти Григория одиннадцатого. С этого момента начинается «великий раскол» христианской церкви, продолжавшийся полсотни лет. Христиане раскололись на две части, каждая из которых признавала своего папу. Соперники вели между собой ожесточенную борьбу, стоившую больших жертв народам Европы. Французские и итальянские папы состязались между собой в бесчинствах и злодеяниях. Иезуит Мэмбур пишет по этому поводу: «В течение тринадцати веков ни одна схизма не была ужаснее этой. Раскол был страшен не только тем, что в течение пятидесяти лет церковь не имела законного папы, а еще и теми жестокостями и преступлениями, которые совершались с обеих сторон». Преемником Григория одиннадцатого был избран Урбан шестой.

Через два месяца после его вступления на престол стало известно, что французские кардиналы, собравшись в Ананьи. избрали другого папу. Им удалось подкупить одного из приближенных Урбана шестого, который тайком вывез из Рима тиару, ключ святого Петра, пастырский перстень и прочие знаки папского достоинства.

Разъяренный Урбан поспешно собрал армию и отправился в Ананьи, рассчитывая без труда угомонить французских кардиналов. Однако он ошибся: ему пришлось иметь дело с солдатами, тогда как он думал, что встретится только с клириками.

Вернувшись в Рим, он узнал, что у него появился конкурент, чье имя Климент седьмой. Взбешенный Урбан приказал перебить всех французов, проживавших в вечном городе, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков.

Климент седьмой был вполне достоин Урбана. Вот что пишет о нем иезуит Мэмбур: «Роберт Женевский (таково было мирское имя папы) на 36 м году жизни был избран на престол. У него были наклонности и повадки императора. Он не жалел никаких средств на приемы; герцогов, посланников и сеньоров он принимал по царски. Он совершенно был не способен серьезно заниматься делами. Главным его пороком было безмерное сладострастие; любовниц и фаворитов он выбирал среди родственников, осыпая их почестями и подарками».

Как только Климент седьмой обосновался в Авиньоне, среди верхов римского духовенства началось сильное волнение. Епископы и кардиналы стали перебегать к молодому и распутному папе, который собирался восстановить придворные нравы эпохи Климента шестого. Скоро Ватикан опустел. Между наместниками Христа развернулась ожесточенная борьба, в которой приняли участие все бандиты Италии и Франции — климентисты и урбанисты.

Но положение дел не улучшилось и после смерти Урбана шестого. Римские кардиналы могли бы покончить с расколом, если бы признали папой Климента седьмого, но они опасались французского влияния и выбрали из своей среды нового папу, принявшего имя Бонифация девятого.

Бонифаций был скопидомом, Климент седьмой — мотом. Первый копил золото и наслаждался тем, что обладал им. Второй видел в золоте средство для удовлетворения своих страстей. Но в одном папы сходились: оба, не задумываясь, обогащались любыми средствами.

Парижский университет еще в 1380 году делал попытки прекратить раскол. Он возобновил их после избрания Бонифация девятого, направив Клименту седьмому весьма энергичное послание, которое произвело на папу столь сильное впечатление, что он умер.

Авиньонские кардиналы, по примеру римских, поспешили выбрать преемника умершему папе, несмотря на протест Парижского университета. Но прежде чем приступить к выборам, каждый кардинал дал клятву, что, если его сделают папой, он в случае надобности во имя объединения церкви сложит с себя сан. Выбор французских кардиналов пал на хитрого и упрямого Бенедикта тринадцатого. Бенедикт клялся отказаться от власти, если это будет признано необходимым, но и не подумал исполнять свое обещание. Когда французский король категорически поставил перед ним вопрос об отречении, Бенедикт заявил послу монарха: «Я не отрекусь! Пусть ваш властитель знает, что я избран верховным первосвященником по воле бога и никогда не подчинюсь воле человека!» Предвидя, что подобный ответ папы вызовет осложнения, кардиналы поспешно покинули Авиньон. Их страхи оказались не напрасны.

Через несколько дней город был окружен королевскими войсками, потребовавшими выдачи папы. Власти и граждане Авиньона категорически отказались защищать Бенедикта тринадцатого, и ему ничего не оставалось, как самому из своего дворца командовать гарнизоном. Положение его казалось безнадежным, но с помощью одного командира королевских войск Бенедикт бежал из Авиньона и укрылся в крепости, которая считалась неприступной. Оттуда он сообщил королю, что «с помощью бога, ангелов и архангелов и всего воинства небесного одержит победу над князьями и сенаторами, во имя торжества святой церкви».

Король отказался бороться с противником, которого поддерживает само небо: он заключил мир с Бенедиктом, и тот торжественно возвратился в Авиньонский дворец.

Зная о безграничной алчности Бонифация девятого, Бенедикт попытался с помощью денег добиться того, чтобы его соперник отказался от папского звания, и отправил в Рим делегацию для переговоров. Бонифаций девятый торжественно выслушал представителей своего конкурента и попросил, чтобы ему дали время подумать. На следующий день он тайно вызвал иностранных послов, кардиналов, епископов, а также военных и гражданских представителей Рима, а затем пригласил депутатов Бенедикта. Когда делегаты вошли в зал, Бонифаций, восседая на троне в позе триумфатора, заявил: «Я обвиняю антипапу, называющего себя Бенедиктом тринадцатым, в том, что он осмелился предложить мне позорную сделку, обещав 10 миллионов золотых флоринов за папскую тиару. Я предлагаю его агентам засвидетельствовать правильность моих обвинений».

Делегаты авиньонского папы, однако, не были застигнуты врасплох, так как, видимо, ожидали любого трюка со стороны первосвященника. Они клятвенно заверили, что не Бенедикт тринадцатый, а сам Бонифаций предложил им столь гнусную сделку.

Разъяренный папа приказал арестовать представителей Бенедикта и подвергнуть их допросу, чтобы заставить сознаться во лжи. Но делегаты не струсили и сослались на неприкосновенность парламентеров.

Все это подкосило и без того подорванные распутным образом жизни силы Бонифация.

Через несколько дней после описанного события, когда его святейшество искал забвения в объятиях одной из своих возлюбленных, у него началось сильнейшее кровотечение, которое не удалось остановить. Делегаты авиньонского папы не успели еще покинуть Рим, как похотливый Бонифаций девятый отдал душу… Венере.

Об этом папе с большим правом, чем о многих других мучениках, которых так восхваляет церковь, можно сказать, что он пролил свою кровь за веру.

Узнав о смерти Бонифация, делегаты Бенедикта задержались в городе и стали раздавать деньги направо и налево, надеясь склонить кардиналов к признанию авиньонского папы. Положив щедрые подношения в карман, кардиналы тем не менее выбрали преемником Бонифация Иннокентия седьмого.

Итальянское духовенство в большинстве своем признало Иннокентия седьмого, гражданское же население поставило перед новым папой ряд условий. Прежде всего, римляне потребовали, чтобы городские дела находились в ведении народа. Папа ответил кратко и выразительно — он прогнал народную депутацию. Римляне возмутились и с оружием в руках выступили против первосвященника. Ватикан был захвачен, и папе пришлось бежать из Рима.

Узнав об этом, неуемный Бенедикт тринадцатый тотчас собрал войско и направился в Италию. Он высадился в Генуе, где добился признания его законным папой. Но пока Бенедикт находился в пути, Иннокентий седьмой с помощью интриг и подкупов торжественно возвратился в Рим. Тогда Бенедикт отправил в вечный город своих агентов, которые, подкупив приближенных римского папы, отравили Иннокентия.

Но и это не помогло Бенедикту тринадцатому. Римские кардиналы, понимая, что авиньонская курия будет чинить им препятствия в выборах, не дожидаясь погребения Иннокентия, избрали ему в преемники Григория двенадцатого.

Но как ни упорствовали римские и авиньонские папы, раскол не мог продолжаться вечно. Светские властители начали обнаруживать явное нетерпение. Содержание двух папских дворов вместо одного плюс расходы, связанные с борьбой этих пап, начали их сильно тревожить. Григорий двенадцатый и Бенедикт тринадцатый, почуяв опасность, срочно разыграли комедию: оба изъявили желание встретиться, чтобы положить конец взаимной конкуренции.

Вся Европа попалась на эту удочку. Но вскоре стало ясно, что папы договорились сохранять прежнее положение.

Возвратившись в свою резиденцию, Григорий двенадцатый в назидание своей возлюбленной пастве конфисковал имущество тех церковников, которых подозревал в стремлении положить конец расколу. Кроме того, он учредил цензурный комитет для надзора за проповедями. Мера эта вызвала протест даже у кардиналов. Многие из них покинули двор Григория. И хотя он обрушился на них с анафемой и велел изловить и подвергнуть пытке огнем, большинству удалось бежать в Пизу.

Очутившись в безопасности, кардиналы Григория опубликовали очень резкий манифест против папы. К итальянскому духовенству присоединились и авиньонские кардиналы, которые готовы были отказаться от повиновения Бенедикту. Французский король Карл шестой предупредил Бенедикта тринадцатого, что, если раскол не прекратится, папе будет запрещен въезд в королевство.

В ответ Бенедикт разразился посланием: «Верховный отец верующих, Бенедикт тринадцатый, объявляет: если в течение 20 дней Франция не покорится ему, он наложит общий интердикт на все французские владения и освободит верующих от присяги королю. Кроме того, он передаст корону монарха тому, кто будет предан делу святой церкви».

Подобное послание привело Карла шестого в ярость. Поведение обоих пап переполнило чашу терпения и светских князей. Дело кончилось тем, что, пока Бенедикт и Григорий метались из города в город, вербуя сторонников, в Пизе открылся собор, который низложил обоих первосвященников и провозгласил папой Александра пятого.

Оба разбойника, Бенедикт и Григорий, отказались подчиниться решению собора, и вместо двух пап оказалось три. Таким образом, возникло троепапство. Понтификат Александра пятого продолжался немного меньше года. Все это время фактически главой церкви был Балтазар Косса, один из фаворитов папы. Балтазар с первых же дней понтификата Александра стремился завладеть тиарой. После долгих интриг он подговорил лейб врача папы отравить его, и вскоре Балтазар Косса взошел на святой престол под именем Иоанна двадцать третьего.

ИОАНН ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ.

Даже в этой коллекции негодяев и преступников Иоанн двадцать третий выделяется своими подвигами. Нет ни одного преступления, которым бы не запятнал себя Балтазар Косса (как рассказывают, до принятия духовного сана он был обыкновенным морским пиратом).

Народ сразу возненавидел Иоанна двадцать третьего, и неаполитанскому королю без труда удалось организовать заговор против него. Однако вовремя предупрежденный Иоанн спасся бегством в Болонью и обратился за помощью к императору Сигизмунду.

Вновь был созван собор — в Констанце. Иоанна беспокоило, что местом съезда был выбран имперский город, однако он полагался на свои способности интригана и на продажность участников собора. Всего съехалось более четырех тысяч человек, представителей духовенства, знати, ремесленных корпораций, и среди них золотых дел мастера, сапожники, брадобреи, каменщики, музыканты.

История не сообщает нам, захватили ли музыканты с собой инструменты, чтобы дать возможность сеньорам и прелатам поплясать в перерывах между заседаниями. Вполне возможно, что так оно и было, ибо на соборе не было недостатка в дамах. Семьсот восемнадцать публичных женщин были приглашены, чтобы специально обслуживать участников собора. А ведь церковные иерархи еще захватили с собой своих возлюбленных и совершенно открыто прогуливались с ними по городу.

Первые заседания обнадежили Иоанна: он был уверен, что, раздав втихомолку подарки, титулы и бенефиции, он тем самым привлечет на свою сторону наиболее влиятельных членов собора. Но император, внимательно следивший за маневрами Иоанна, неожиданно поставил на голосование вопрос о низложении Иоанна, и предложение было принято подавляющим большинством. Иоанн, вскочив со своего места, бросился к императору и заявил, что покинет Констанц, но не допустит подобного унижения. Тогда Сигизмунд приказал офицерам усилить охрану городских ворот и потребовал от папы немедленного отречения. В ответ на оскорбительные угрозы Иоанна Сигизмунд распорядился отвести первосвященника в занимаемое им помещение и тщательно охранять его.

Но через несколько дней Иоанн, подпоив стражу, переодевшись монахом, бежал.

Пытаясь добраться до Авиньона, он укрылся в Шафгаузене, а затем во Фрейбурге. В своем послании собору он выдвинул условия, при которых соглашался отказаться от папского сана: сохранение титула постоянного легата в Италии, пенсия в тридцать тысяч золотых флоринов, а также передача в его руки Болоньи, Авиньона и еще нескольких городов.

Участники собора, видя, что все переговоры бессмысленны и что Иоанн добровольно не откажется от сана, решились наконец опубликовать постановление о его низложении.

В этом постановлении перечислены главные преступления папы. На основании непререкаемых фактов констатировалось, что Иоанн двадцать третий добился тиары, подослав к своему предшественнику отравителя, которого он впоследствии сам же отравил; он изнасиловал триста монахинь; состоял в преступной связи с женой своего брата; предавался содомии с монахами; растлил целую семью, состоявшую из матери, сына и трех сестер, причем самой старшей было двенадцать лет; беззастенчиво торговал епископскими кафедрами и даже отлучениями; замучил тысячи невинных людей в Болонье и Риме.

За все эти преступления собор объявлял Иоанна двадцать третьего низложенным и предавал светскому суду как «закоренелого грешника, безнравственного негодяя, симониста, поджигателя, изменника, убийцу и растлителя». Всего в приговоре содержалось семьдесят четыре пункта, из которых двадцать не были оглашены: настолько ужасны были злодеяния Иоанна.

Констанцский собор, начав свою деятельность справедливым актом — низложением Иоанна двадцать третьего, в дальнейшем опозорил себя, приговорив к смертной казни двух ученых — Яна Гуса и Иеронима Пражского.

Ян Гус был образованным человеком, отличавшимся нравственной чистотой, готовым пожертвовать всем ради своих убеждений. Таким же был его ученик Иероним Пражский.

Ян Гус и Иероним Пражский давно вели борьбу против церковных проделок, против шарлатанства священников. Они отрицали также некоторые догматы, утверждая, что не папа, а бог прощает грехи, не признавали непогрешимости пап.

Гус отправился в Констанцу, положившись на данное ему императором обещание, что ему будет дозволено отстаивать свои убеждения. Сигизмунд даже дал ему охранную грамоту. Но как только Гус явился в Констанцу, его арестовали. Закованный в цепи, он выслушал смертный приговор и вслед за тем был отдан в руки светских властей.

Его даже лишили права оспаривать достоверность свидетельских показаний.

Иероним Пражский приехал в Констанцу помочь Гусу, но был по дороге арестован.

Его тоже объявили еретиком и сожгли.

Память о них навсегда останется в истории.

Чтобы покончить с троепапством, Констанцский собор решил низложить и двух других пап — Григория двенадцатого и Бенедикта тринадцатого, которые продолжали выдавать себя за наместников Христа. Григорий двенадцатый отрекся добровольно и был назначен епископом, но вскоре умер. Бенедикт же оставался непоколебимым, и после тщетных уговоров собор низложил его, как раскольника и клятвопреступника.

Тиара первосвященника досталась Мартину пятому.

Едва он стал папой, как сразу же столкнулся с энергичной оппозицией. Некоторые кардиналы даже начали публиковать направленные против него анонимные сатиры.

Чтобы отомстить, Мартин пятый не придумал ничего лучшего, как отправить на костер множество последователей Гуса, которые были ни в чем не повинны; по мнению Мартина, их казнь должна была запугать всех его противников.

Когда Балтазар Косса изъявил желание покориться единственному законному представителю Христа, святой отец с восторгом встретил его, осыпал подарками и назначил кардиналом, но через два месяца отравил его. Избавившись от Коссы, который доставил ему немало хлопот, Мартин пятый решил избавиться тем же способом и от другого конкурента — Бенедикта тринадцатого.

Убийство не дало желаемого результата: перед смертью Бенедикт поручил двум кардиналам избрать ему преемника, и в течение нескольких лет в роли антипапы выступал Климент восьмой. Но легату Мартина пятого удалось добиться того, что епископы и феодалы Арагонии стали угрожать королю Альфонсу низложением, если он будет покровительствовать Клименту восьмому. Тогда Альфонс решил покончить с Климентом, и тот вынужден был сложить тиару. Акт отречения был подписан в июле 1429 года. Так завершился великий раскол, который почти пятьдесят лет держал в непрерывной лихорадке христианские государства Европы.

Мартин, довольный тем, что наконец сделался единственным главой церкви, решил отметить свое торжество. Он стал подстрекать польского короля объявить войну Гуситам. Как ни энергично было послание первосвященника, польский король все же не сразу рискнул ввязаться в авантюру, исход которой казался ему весьма сомнительным. Папа, однако, настаивал, и король в конце концов повиновался. Был объявлен крестовый поход против еретиков с обещанием отпущения грехов для всех его участников. Наемники короля и папы хлынули в Богемию, но и на этот раз католический бог, сражавшийся, вероятно, в рядах папских войск, спасовал перед еретиками. Чехи одерживали одну победу за другой. Гуситская армия наводила такой страх, что одно известие о ее приближении сеяло панику в рядах неприятеля.

Когда весть о поражении дошла до святого отца, уверенного в победе своей многочисленной армии, Мартин пятый не смог пережить такого разочарования, и с ним случился удар.

ПРОСВЕЩЕННЫЙ ШАРЛАТАН И РАСПУТНИК.

В 1458 году на апостольский трон взошел Пий второй — Эней Сильвио Пикколомини.

Он не уступал своим предшественникам в жестокости, похотливости, жадности и высокомерии. Но Пий второй получил самое разностороннее образование, его никак не назовешь невеждой, и хотя бы уже потому он достоин самого беспощадного осуждения. Кроме всего прочего, Эней Сильвио считал себя писателем. Причудливая смесь язычества и христианства в его сочинениях свидетельствует о том, что религия была для него лишь выгодным дельцем. Разве мог он верить в те нелепости, которыми полна христианская мифология?

Убедившись, что апостольская сокровищница расхищена наследниками предыдущего папы, Пий второй прежде всего занялся устройством своих финансовых дел. На заседании Мантуанского собора он провозгласил поход против турок и получил от государей разрешение обложить новыми налогами несчастных подданных, хотя ни папа, ни короли не имели ни малейшего намерения отправляться в Турцию, а тем более сражаться с неверными. На последнем заседании Пий второй опубликовал декрет, утверждающий верховную власть папы не только над всеми государями, но даже над самим собором. После этого святой отец срочно сколотил отряды наемников и двинулся на Рим, где во время его отсутствия жители провозгласили республику.

Город был осажден, и население, не подготовленное к осаде, капитулировало. На следующий день папа приступил к массовым расправам с мятежниками. В течение нескольких дней палачи приводили к нему римских граждан, которых вешали и обезглавливали. Надолго запомнил Рим эту резню! Незадолго перед смертью Пий второй разыграл комедию: он отрекся от своей литературной деятельности, которой занимался до восшествия на престол. В творениях Энея Сильвио рассказывалось о его пикантных похождениях, описывались достоинства дам, даривших ему свою благосклонность, их тайные прелести и т. п. Его разнузданная эротическая фантазия не поддается описанию.

САД ПЫТОК.

Преемником Пия второго был избран кардинал Пьетро Барбо. Очутившись перед необходимостью выбрать себе имя, он заявил, что предпочитает имя Формоз (красивый).

Когда кардиналы услышали это, раздался оглушительный смех: новый папа был уродом. Тогда он решил взять имя Павла второго.

Кардиналы поставили Павлу второму ряд условий, и папа поклялся соблюдать их.

Одним из условий было: собрать чрезвычайный налог, под предлогом организации крестового похода, и поделить с кардиналами всю прибыль от этой финансовой операции.

Первую часть условия Павел аккуратно выполнил; что же касается второй, то он счел более выгодным для себя оставить все деньги в собственной казне. Разумеется, кардиналы не на шутку рассердились. Тогда папа согласился назначить комиссию из трех кардиналов для наблюдения за сбором чрезвычайного налога и дележа.

Великодушный жест папы умиротворил кардиналов, и они предоставили ему полную свободу действий. Золото из всех стран широким потоком текло в Рим. Но аппетит приходит во время еды — и Павел второй стал изобретать другие способы для умножения своих доходов. Например, он очень ловко пользовался отлучением. В его руках оно было подобно пистолету, который приставляет разбойник с большой дороги к груди перепуганного путника. Затем он отстранил от должности ряд офицеров и чиновников курии, чтобы потом продать их бенефиции. Некоторые из чиновников протестовали против этого мероприятия. Особенно энергично выступил знаменитый историк Платина — папский переписчик.

— Ты смеешь судить меня? — свирепо спросил святой отец. — Разве ты не знаешь, что все законы рождаются в моей голове? Какое мне дело, что ты и твои коллеги будут жить милостыней? Такова моя воля, выше которой нет ничего на земле.

Некоторые чиновники, убедившись, что Павла переубедить невозможно, решили обратиться ко всем государям с просьбой созвать вселенский собор, чтобы разрешить тяжбу со святым отцом. Платина, преданный престолу, убеждал папу не подвергать себя унижениям и отменить свой приказ. Вместо того чтобы внять его советам, Павел второй распорядился арестовать Платину. Следует отметить, что святой отец, будучи невежественным как копченая сельдь, питал ненависть к ученым и писателям. Его излюбленным изречением было: «Религия должна уничтожить науку, ибо наука — враг религии». Римские власти и цеховые старейшины, взволнованные арестом одного из популярнейших римских граждан, потребовали освобождения Платины. Павлу второму пришлось уступить, но он не отказался от своего намерения расправиться с писателем. Через некоторое время он подкупил лжесвидетелей, которые обвинили Платину и нескольких других ученых в заговоре против папы. Их подвергли допросу инквизиции. Но ни Платина, ни его друзья по несчастью не подтвердили показаний лжесвидетелей. Тогда святой отец решил вырвать у них признание пытками.

Первым стали мучить Платину. Его раздели донага и привели в сводчатую комнату, разделенную пополам стеклянной стеной. В одной половине комнаты на троне восседал папа, окруженный фаворитами, в другой происходила пытка. Заключалась она в том, что осужденного сажали на кол в три фута вышиной, кончавшийся алмазной пикой. Это было пострашнее, чем турецкий кол, — там смерть наступает быстрее. Здесь же все было предназначено для того, чтобы страдания длились несколько часов.

Но Платина не признал выдвинутых против него обвинений. Все усилия папы оказались напрасными, и Платину отправили в каменный мешок. Его место заняли другие обвиняемые. Их тело рвали раскаленными щипцами, лили в раны расплавленный свинец, но палачам не удалось добиться, чтобы они оговорили Платину.

Тогда Павел второй, будучи не в состоянии назвать Платину и его друзей государственными преступниками, обвинил их в ереси. Но тут вмешался император Фридрих. Явившись в Рим за своей долей налогов, собранных папой с его подданных, он настоял на освобождении Платины.

В заключение сообщим, что достойный первосвященник запретил римлянам посылать своих детей в школы, ибо считал, что читать и писать — это привилегия священников.

ТИАРОНОСНЫЙ УБИЙЦА.

Франческо Альбесколо делла Ровере — так звали кардинала, воссевшего на трон апостолов после смерти Павла второго. Достопочтенный прелат был сыном бедного рыбака и в детстве сам занимался этим славным делом. Разумеется, он никогда бы не увидел римского двора как своих ушей, если б на его долю не выпало счастье встретиться с сеньором делла Ровере. Могущественный вельможа взял юношу к себе во дворец и в дальнейшем с упорством завоевывал церковную карьеру своему любимцу.

Став папой — под именем Сикста четвертого, — Франческо ознаменовал свое восшествие на престол буллой, провозгласившей, что незаконнорожденные сыновья как настоящего папы, так и его преемников отныне будут пользоваться правами римских князей. Бесстыдство декрета никого не поразило, ибо святой отец и до избрания не заботился о том, чтобы скрывать свое беспутство.

Помимо княжеского звания Сикст пожаловал своему незаконному сыну Пьетро Риарио кардинальскую шапку и ежегодную пенсию в миллион пятьсот тысяч экю — сумма и в наши дни огромная, а в те времена казалась просто сказочной. Но чудовищные прихоти Терезы Фульгора, куртизанки, любовницы Пьетро, не укладывались ни в эту, ни в какие другие суммы. Пьетро усиленно помогали — любвеобильная Тереза не отказывала никому в своих любезностях, и все члены священной коллегии перебывали в ее алькове. К счастью, прекрасная Тереза заразилась дурной болезнью, которую она передала своему возлюбленному, и Пьетро Риарио, превратившись в развалину, умер после двух лет страданий. Сикст четвертый был на редкость щедрым папашей.

Он предоставлял членам своего семейства правительственные должности, обогащал своих любовников и племянников подарками и огромными пенсиями, прибегал к любым мерам, стараясь добыть княжества для своих бесчисленных детей, и возбудил своими действиями междоусобную войну в Италии. В конце концов кардиналы выразили первосвященнику протест по поводу столь беззастенчивого непотизма. Сикст четвертый счел ниже своего достоинства обращать внимание на их недовольство. Не ограничиваясь папской казной, щедрый папаша устремил свой алчный взор на владения Флоренции и других княжеств, граничивших с Римом. Он пытался передать эти княжества во владение своему побочному сыну Джеромо; ему после смерти Пьетро Риарио были посвящены все заботы святого отца. Понимая, что правители Флоренции — могущественные Медичи — отнюдь не возрадуются такому проекту, и не решаясь объявить войну Флоренции, Сикст вместе со своим любимым сыном состряпал заговор против двух внуков Козимо Медичи — Джулиано и Лоренцо.

Архиепископ Франческо Сальвиати, соблазнившись кардинальской шапкой, согласился руководить заговором. Другой сообщник святого семейства, племянник Джеромо, отправился в Рим, чтобы установить день и место покушения. Братьев решено было убить в церкви во время обедни, которую согласился вести архиепископ Сальвиати, который должен был дать сигнал. Накануне назначенного дня архиепископ, собрав главных участников покушения, дал им следующие наставления: вести себя непринужденно, чтобы никто не заподозрил их намерений; успеть каждому занять место позади намеченной жертвы и во время коленопреклонения, как только он поднимет чашу со святыми дарами (это будет условным знаком), наносить удар.

Заговорщики выполнили инструкцию архиепископа, но то ли со страха, то ли из за того, что окружавшие люди помешали им расположиться правильно, они все разом набросились на Джулиано и убили его, а Лоренцо, хотя и был ранен, успел спастись бегством.

Узнав, что во главе шайки стоял Сальвиати, возмущенные флорентинцы повесили архиепископа и четырех его сообщников перед окнами дворца синьории. Они требовали расправы и над кардиналом Рафаэлем Риарио, который был пойман в одной из ниш храма. Но когда тот публично подтвердил, что заговорщики выполняли приказания святого отца, Лоренцо Медичи помиловал его. Прибыв в Рим, Рафаэль Риарио сообщил папе о результатах покушения. Сикст, охваченный яростью, немедленно потребовал от флорентинцев выдачи Лоренцо Медичи, обвинив его в убийстве архиепископа. Получив решительный отказ, папа наложил на Флоренцию интердикт под тем предлогом, что республика нарушила неотъемлемые права церкви, присудив архиепископа к смертной казни через повешение. Он, святой отец, уже принялся разрабатывать план мести, но, к великому счастью флорентинцев, новые заботы отвлекли на время его внимание.

РУБИТЕ ГОЛОВЫ, НО ПЛАТИТЕ!

Предаваясь роскоши и распутству, расточительный Сикст четвертый внезапно обнаружил, что апостольская казна пуста. Прошло уже несколько лет, как с христианских народов прекратили взимать налоги на поход против турок. Этот трюк никого уже не воодушевлял: слишком злоупотребляли им папы и легионы монахов, рыскавших по всей Европе. Обстоятельства требовали срочно изобрести что нибудь новенькое. Папа отдал распоряжение взимать со всех христиан налог особого рода: христиане обязаны были отчислять святому отцу тридцатую часть своих доходов.

Евреям пришлось более туго — с них взимали двадцатую часть. Впрочем, им еще повезло, что его святейшеству не пришла мысль конфисковать все их имущество.

Монахи с присущим им усердием энергично выполняли приказ папы, и вскоре подвалы Ватикана ломились от золота, собранного путем бесстыдного вымогательства. Сикст четвертый, войдя во вкус, немедленно придумал новый трюк. Он разослал своих легатов по всем христианским столицам, обязав их собирать золото, не останавливаясь перед пытками, виселицами, кострами и всеми видами казни, угодными богу. Испанским легатом он назначил Родриго Борджиа, который в дальнейшем, сделавшись папой, приобретет славу одного из величайших преступников в человеческой истории.

Этой омерзительной личности оказали торжественный прием в Мадриде. Сам король вышел ему навстречу и сопровождал его в отведенный для него дворец. Борджиа рьяно приступил к своим обязанностям. Даже духовенство не спаслось от контрибуции. Следует отметить, что испанское духовенство в те времена было в высшей степени растленным. Испанские церковники не только лишены были всякого понятия о чести и совести, но к тому же были крайне невежественны — в этом они даже превзошли своих итальянских братьев. Занимались они главным образом ростовщичеством. Словом, это было войско, вполне достойное такого гнусного вождя, как Борджиа. Под его опытным руководством еще более окрепла инквизиция в Испании.

С особенной силой исступленные католики обрушились на евреев, в руках которых скопились значительные богатства. Алчное духовенство давно жаждало прибрать к рукам их имущество. Наконец наступил долгожданный момент. В ту пору в Испании проживало около ста пятидесяти тысяч еврейских семей. Король ханжа, прозванный Католиком, возложил на знаменитого доминиканца Томаса Торквемаду, «великого инквизитора», миссию обратить нечестивых в христианскую веру. Торквемада немедленно приступил к кровавой бойне, объявив всех евреев вне закона. После издания этого чудовищного эдикта солдаты королевской армии и сеньоры в течение одной недели перебили больше десяти тысяч евреев. Подобно тому как вид крови приводит в ярость быка, так и это избиение усилило бешенство короля. Впрочем, ему не надо было подстрекать Торквемаду — тот и без его указаний с неумолимой яростью преследовал несчастных израильтян. Многие из них бежали в другие города, но у инквизиции были длинные руки, и она настигала беглецов всюду, где бы они ни укрывались; даже другие государства не были для нее препятствием. Подвиги Торквемады достаточно известны из учебников истории. Мы отметим только, что финансовые успехи в результате массового истребления евреев привели Фердинанда Католика в такой восторг, что он сделал инквизицию постоянным учреждением и создал особый совет при инквизиции, главой которого, разумеется, назначил Торквемаду. Последний вполне заслужил столь высокое звание. С этого момента инквизиция стала непрерывно работать в Испании. По всему королевству замелькали виселицы, запылали костры и кровь полилась под ударами топора во славу любвеобильного Христа.

Как известно, инквизиция существовала вплоть до восемнадцатого века. Лишь Великая французская революция упразднила ее!

ЗОЛОТАЯ ФЕЕРИЯ.

Разумеется, Сикст четвертый получал немалые проценты с доходов инквизиции.

Отличаясь непомерной жадностью, этот папа был также неслыханно щедр в отношении своих фаворитов и любовниц, и потому деньги были для него всегда источником неиссякаемых мучений. Правда, изобретательная фантазия Сикста не раз выводила его из затруднительного положения. Так и теперь, в момент острого денежного кризиса, он внезапно вспомнил, что Павел второй свел промежуток между двумя юбилеями к двадцати пяти годам, но юбилей не был отпразднован, так как папа перешел в иной мир. Сикст четвертый воспользовался декретом Павла и опубликовал новую буллу, восстанавливающую пропущенный юбилей. Булла призывала верующих прибыть в Рим и запастись индульгенциями. Юбилей был объявлен на 1475 год.

Несмотря на войны, которые в это время опустошали Европу, фанатизм был столь силен, что множество паломников откликнулось на призыв Сикста четвертого.

Когда страх перед адом начинает мучить человека, как же не воспользоваться благодатью, которая дает возможность наслаждаться настоящим и освобождаться от страха за будущее?

Случалось, что рыцари покидали своих солдат на поле битвы, дабы совершить паломничество к гробницам апостолов. Верующие, которые то ли по недостатку рвения, то ли по другим соображениям оставались на месте, ничего не выигрывали: полчища монахов, носивших титул сборщиков святого престола, вымогали у них такое количество денег, что они с лихвой покрыли бы расходы по путешествию и покупку индульгенций. Все христианские государи присылали Сиксту богатейшие дары, а послы их взамен привозили отпущение грехов. Многие монархи лично явились в святой город. Знатные и прекрасные дамы прибыли в Рим для искупления своих прошлых преступлений или для того, чтобы получить прощение за свои бесчисленные любовные похождения. Некоторые летописцы уверяют, что папа весьма галантно отнесся к прекрасным грешницам, прибывшим к нему за отпущением. Он не только раздавал индульгенции, но и почтил некоторых из них дарами своего святого духа.

Впрочем, святой отец здорово содрал с них как за пергаментное свидетельство об отпущении грехов, так и за свои ласки. Деньги прежде всего — таков был всегда девиз церкви.

ГОРЕСТНАЯ ИСТОРИЯ ТРЕХ ХРАБРЫХ ЮНОШЕЙ.

К концу понтификата Сикста четвертого в Италии все чаще стали вспыхивать мятежи против тирании духовенства. Ольгиати, Лампанчио и Висконти — так звали трех юных миланцев, которые, возмутившись жестокостями тирана Сфорца, задумали освободить от него народ. Они решили заколоть его на глазах у всех, даже если их тут же растерзает его стража. «Сфорца, жесточайший тиран, — пишет один из летописцев, — любил развлекаться тем, что зарывал людей живыми в землю».

Разумеется, духовенство жило душа в душу с этим гнусным и презренным государем.

На второй день рождества, в 1476 году, Сфорца отправился в базилику святого Амвросия. В этот день обедню служил высокий церковный сановник. В разгар торжественной мессы Лампанчио и его друзья ворвались в церковь, расталкивая придворных, окружавших деспота, якобы для того, чтобы передать важное сообщение светлейшему.

С пакетом в руках Лампанчио опустился на колени перед тираном и… вонзил ему кинжал в живот. Одновременно Ольгиати и Висконти поразили его в грудь и спину.

Убийство было совершено молниеносно, и Сфорца замертво свалился на руки послов Феррары и Мантуи, прежде чем те осознали, что произошло. Воспользовавшись замешательством, юноши бросились к выходу. Молящиеся молча расступились. Но Лампанчио, запутавшись шпорами в юбках коленопреклоненных женщин, упал, и придворные тут же прикончили его. Висконти схватили уже у самого выхода, и он подвергся той же участи. Одному Ольгиати удалось убежать, но и его вскоре разыскали и подвергли ужасным пыткам.

"Солдаты, — рассказывает летопись, — схватили мужественного борца за волосы и поволокли к дворцу инквизитора, осыпая его ударами и бранью. Он был приговорен к чудовищной казни: его растерзали раскаленными щипцами. С поразительным мужеством Ольгиати переносил все пытки. Когда перед казнью инквизитор спросил, будет ли он молить о милости, мученик ответил: "Я молю об одном: молю тело свое, которое находится во власти палачей, сохранить силы и выдержать страдания, предназначенные ему, чтобы я был в состоянии воскликнуть на эшафоте: «Смерть королям! Смерть священникам! Да здравствует свобода! Да здравствует республика!» Сила воли, которая обезоружила бы даже людоедов, подхлестнула ярость инквизиторов. Ольгиати не дошел до лобного места, испустив дух под пыткой. Ему было всего лишь двадцать два года.

Таков страшный конец трех мужественных юношей, история которых заслуживает, чтобы ее знали потомки.

ФИНАНСОВЫЕ ОПЕРАЦИИ СВЯТОГО ОТЦА.

Гигантские суммы, собранные Сикстом во время юбилея 1475 года, растаяли очень быстро. Тогда тиароносному распутнику пришла в голову мысль создать новые церковные должности и пустить их с аукциона. Например, он продал управление арагонской церковью шестилетнему ребенку — сыну неаполитанского короля. Однако охотников, польстившихся на эти звания, оказалось немного, и затея не дала ожидаемых результатов. Святому отцу пришлось довольствоваться лишь случайно выпадавшими на его долю прибыльными делами.

Так через год после юбилея португальский король Альфонс пятый, уже глубокий старик, влюбился в принцессу Иоанну, свою близкую родственницу. Спекулируя на старческой страсти короля, папа разрешил ему жениться на принцессе за очень крупную сумму. Не успел он отправить буллу, в которой давал разрешение на брак, как Фердинанд, король неаполитанский, предложил отменить эту буллу, пообещав за это папе сумму в два раза больше. Естественно, его святейшество отменил разрешительную буллу, но, разумеется, не вернул денег, которые португальский король имел глупость уплатить.

Отсюда видно, что, совершая свои грязные своднические махинации под личиной богоугодных дел, предписанных религией, Сикст был еще менее щепетилен в своих финансовых операциях, чем римский император Веспасиан, утверждавший, что деньги не пахнут.

Одно из самых позорных его деяний — проект договора, который не был реализован из за обстоятельств, не зависевших от его воли. Но существование его засвидетельствовал ряд историков и летописцев. Речь идет о вероломном плане Сикста изменить своим союзникам венецианцам, которые вели в ту пору кровавую войну с Мехмедом вторым.

Венецианскую республику оставили без помощи ее союзники, и ей ничего не оставалось, как заключить мир, уступив туркам ряд крепостей и уплатив колоссальную контрибуцию с обязательством вносить ежегодную дань.

Кто знает, весьма возможно, что Иисус, святой голубь и его супруга покоились бы теперь в одном музее мифологии с прочими древними божествами?

Конечно, такая гипотеза несколько парадоксальна; надо полагать, что Сикст четвертый не собирался уступать султану духовной и светской власти, находившейся в руках преемников апостола. Речь, очевидно, шла только о территориях… Как бы то ни было, но эксперимент не получился — папа выставил слишком большие требования. Султан Мехмед торговался, и переговоры в конце концов сорвались.

ТРЕЗВЫЕ МЫСЛИ.

Вынужденный отказаться от крупной аферы, папа постарался вознаградить себя целым рядом мелких операций, и в результате набежала довольно круглая сумма. Самым удачным предприятием была организация публичных домов, поставленных под высокое покровительство первосвященника. Дома эти специально предназначались для знати и духовенства, персонал подбирался с величайшей тщательностью. Ежегодный доход от лупанариев приносил папе двадцать тысяч дукатов. Достоверность этих цифр подтверждается историком Корнелием Агриппой, который по этому поводу сообщает любопытные вещи. "Прелаты апостольской курии, — говорит он, — также имели некоторые права на часть доходов в этих домах. Дело это считалось настолько обыденным, что мне часто приходилось слышать, как епископы, подсчитывая доходы, говорили: «Два бенефиция дают мне три тысячи дукатов в год, один приход приносит пятьсот, монастырь — триста, а пять шлюх в лупанариях папы мне приносят двести пятьдесят».

Не желая подменять факты догадками, мы не станем утверждать, что организация аристократических лупанариев была доходной статьей для Сикста четвертого.

Возможно, что разрешение на организацию лупанариев кардиналу Санта Лючиа дано было Сикстом бесплатно, в виде вознаграждения за какие нибудь заслуги. Как бы то ни было, но самый факт этот бесспорен и заслуживает того, чтобы о нем упомянуть.

Отметим также, что по каким то причинам Сикст четвертый разрешил кардиналу Лючиа и всем членам его семьи предаваться содомии в течение трех самых жарких месяцев в году. Некоторые церковные авторы осмелились заявлять, что Сикст четвертый покровительствовал наукам и искусствам. Это утверждение совершенно несостоятельно. Поводом для него послужила покупка известного количества драгоценных манускриптов, продававшихся за бесценок греческими беженцами.

Обогащая этими сочинениями библиотеку Ватикана, святой отец просто, что называется, пользовался случаем. В действительности он относился к писателям и художникам с оскорбительным равнодушием и даже жестокостью. Бейль сообщает по этому поводу характерную деталь. «Несчастный Теодор из Газы всю свою жизнь провел над переводом „Зоологии“ Аристотеля. Он представил папе один экземпляр, богато разукрашенный золотом и драгоценными камнями. Сикст принял книгу и поинтересовался, сколько стоил переплет. Когда автор сообщил цифру, папа приказал уплатить за переплет, не прибавив к этой сумме ни единого гроша. Теодор из Газы бросил в Тибр деньги святого отца и уморил себя голодом». Да разве у его святейшества было время интересоваться писателями, Аристотелем и его переводами, когда надо было все время думать о деньгах и, как говорил позднее Данте, «обогащать своих медвежат», раздавать своим мнимым племянникам или сыновьям ленные владения, подыскивать им невест, расширяя вместе с тем собственные владения?!

Сиксту нужны были деньги, чтобы осуществить проект, который он давно вынашивал; кроме того, он не забыл о своевольных флорентинцах, осмелившихся повесить Сальвиати.

Благодаря своим коммерческим операциям папа сколотил необходимую сумму, чтобы организовать войско, и, поставив во главе его своих сыновей, объявил войну не только Флоренции, которую он предназначал своему сыну Джеромо Риарио, но и Венецианской республике, мечтая превратить ее в герцогство для одного из своих племянников.

Достопочтенный первосвященник!

Сначала папское войско одержало несколько побед, но в самый последний момент, когда оставалось сделать еще несколько усилий, чтобы овладеть Венецией и Флоренцией, главный нерв войны был поражен. В папской казне не оказалось денег!

Разумеется, солдаты сражались не из любви к богу и его представителям; они объявили, что бросят оружие, если им не заплатят. Захваченный врасплох, святой отец ничего лучшего не придумал, как ввести новый налог для войны с турками.

Это было уже слишком — как ни отупели люди, но эта булла вызвала всеобщее возмущение. Папские сборщики вернулись в Рим с таким жалким уловом, что Сикст оказался не в состоянии удержать свои войска. После трех лет грабежей, пожаров и убийств пришлось запросить мира.

Когда папа окончательно понял, что ему не удастся подарить герцогство своему любимому Джеромо Риарио, он с горя заболел и умер.

После смерти Сикста римский народ сжег дворцы его племянников Риарио и делла Ровере; гнев и ненависть были столь велики, что не пощадили даже деревьев в великолепных садах этих царственных сынков.

Толпа сожгла замок, который первосвященник воздвиг для себя на деньги паломников, разгромила склады с провиантом святого отца и раздала продукты беднякам.

А когда порядок в городе был восстановлен, кардиналы могли спокойно приступить к выборам нового папы, чтобы заменить усопшего негодяя другим.

ИЗБИРАТЕЛЬНЫЙ КАВАРДАК.

Избрание преемника Сикста четвертого — блестящий образец той коррупции, которая царила в святой коллегии. В первый же вечер, когда собрался конклав, кардинал святого Марка получил шестнадцать голосов. Ему не хватило трех, чтобы завоевать кубок, то есть тиару. Тогда его коллега — кардинал святого Петра — предложил ему добыть три голоса в обмен на дворец упомянутого кардинала, находившийся вблизи замка святого Ангела.

Кардинал святого Марка нашел, что его коллега хватил через край, и предложил ему выбрать из его владений нечто менее ценное. Но кардинал святого Петра не уступал и требовал только дворец. Сделка не состоялась, и оскорбленный кардинал стал разрабатывать с вице канцлером план, как наказать упрямого кардинала святого Марка.

Посреди ночи они разбудили всех прелатов и убеждали их отдать голоса Чибо, кардиналу Мельфскому. Они предложили кардиналу Савелли за его голос замок и должность легата в Болонье, кардиналу Колонна — замок и должность легата в папской церкви, а кроме того, ренту в двадцать пять тысяч дукатов и другие привилегии, которые давали бы еще семь тысяч дукатов.

С кардиналом Орсини они сошлись на замке и титуле хранителя казны святого престола. Кардиналу Мартинузино обещали замок и епископию в Авиньоне.

Сыну короля Арагонского отдали в полную собственность город Понтекорво; кардинала Пармского ублажили тем, что предоставили ему дворец святого Лаврентия со всеми его доходами. Миланского кардинала обещали посвятить в сан архиепископа в Латеране и дать должность легата в Авиньоне. Наконец самого себя кардинал святого Петра вознаграждал огромным доменом с пятью примыкающими к нему поместьями и званием генералиссимуса армии святого престола.

Кардинал Мельфский получил большинство голосов и был избран под именем Иннокентия восьмого. Его коллега из храма святого Марка понял козни, направленные против него, и попытался оспаривать правильность выборов. Он осыпал оскорблениями членов священной коллегии, ссылаясь на недопустимость такого быстрого изменения в голосовании: ведь накануне он получил большинство голосов, а на следующий день за него был подан один голос — и тот его собственный!

Кардиналы только посмеивались. Они заявили, что за ночь святой дух успел просветить их, и под смех и шутки всего благочестивого собрания избрание Иннокентия было утверждено.

УБИЙСТВО ПО ДОВЕРЕННОСТИ.

Иннокентий восьмой к моменту своего восшествия на папский престол имел шестнадцать незаконнорожденных детей. По примеру своих предшественников, едва расположившись в Ватикане, он тут же позаботился о том, чтобы обеспечить свое потомство бенефициями, епископствами и княжествами. Он попытался даже захватить часть Неаполитанского королевства для своего сына Франциска, но король Фердинанд помешал этому сначала дипломатическими мерами, а потом и с помощью оружия.

Святой же отец высокомерно заявил послам, что их государь подчиняется небесному властителю, которого он, его святейшество, представляет на земле.

Война потребовала от папы крупных средств. Он пустил в ход все приемы, которыми пользовались его предшественники. У него хватило даже наглости пустить пыль в глаза, объявив пресловутый поход против турок, который столько раз уже служил прикрытием для удовлетворения алчности пап. Стремясь сосредоточить все силы на борьбе с неаполитанским королем, который был грозным противником, Иннокентий решил сначала покончить с неким сеньором Буколини, который, засев в городе Озимо, вблизи важного пункта Анконы, совершал набеги на папские владения. Ходили слухи, что Буколини был связан с султаном Баязидом, которому он обещал покорить Италию, если тот высадит десять тысяч турок на побережье Романьи. Иннокентий попытался силой захватить Буколини. Он направил к Озимо двенадцать тысяч конников и восемь тысяч пехотинцев. Однако гарнизон города храбро отразил все удары папской армии.

Тогда святой отец написал кардиналу Джулиани, командовавшему его кавалерией, что если невозможно победить врага, то надо его купить. Буколини имел неосторожность согласиться на это предложение и, уступив Озимо за семь тысяч золотых экю, распустил своих солдат. Спустя два дня после прибытия Буколини в Милан его нашли задушенным в спальне: ночью какая то проститутка задушила сеньора, чтобы возместить его святейшеству расход в семь тысяч экю.

ОХОТА НА ЧЕЛОВЕКА.

Иннокентий восьмой не мучился угрызениями совести, убив человека, который стоял у него на пути. Впрочем, правильнее будет сказать, что он вообще не искал никаких мотивировок для оправдания своих преступлений. Послания, с которыми Иннокентий обращался к легатам, чтобы подстегнуть их более рьяно преследовать еретиков, — это памятники его хладнокровной жестокости. Вот как описывает историк Перрен крестовый поход против вальденсов: "Альберт, архидиакон Кремонский, посланный Иннокентием восьмым во Францию для истребления вальденсов, получил от короля разрешение действовать против них без всяких судебных проволочек, пользуясь помощью королевского лейтенанта Жака Лапаля и советника Жана Рабо. Трое этих негодяев, легат, королевский лейтенант и советник, обрушились на долину Луары во главе банды свирепых наемников, чтобы истребить ее обитателей. Однако они никого не нашли там. При их приближении несчастные еретики, захватив своих детей, скрылись в горах, окружающих плодородную долину, испещренную многочисленными пещерами. Тогда архидиакон и его помощники организовали настоящую охоту на людей. Они обращались с людьми как с лисицами.

Каждый раз, когда они обнаруживали пещеру, в которой укрылись несчастные, они закладывали вход соломой или хворостом и поджигали их. Люди в пещерах задыхались от дыма, а если они пытались выбраться, то натыкались на копья солдат, которые толкали их обратно в огонь. Расправа вызвала такой ужас, что большинство людей, умудрившихся скрыться от папских палачей, кончали жизнь самоубийством: несчастные убивали друг друга или бросались в пропасть, лишь бы не быть сожженными живьем. Если у палачей не было под руками топлива, они замуровывали вход пещеры или закладывали его огромными камнями. После отъезда легата в горах произвели раскопки, в пещерах было обнаружено более восьмисот детских трупов: дети задохлись от дыма в своих колыбелях или на руках матерей, либо погибли от голода.

Палачи папы добросовестно выполняли свою миссию: из шести тысяч вальденсов, населявших эту плодородную долину, осталось шестьсот человек, оплакивающих смерть своих братьев. Все добро этих несчастных разделили между собой Жак Лапаль, архидиакон Кремонский и Жан Рабо. Кроме того, легат получил от папы звание епископа в награду за свою энергию и беспощадность".

ПОСЛЕДНИЕ ЗВЕРСТВА ИННОКЕНТИЯ ВОСЬМОГО.

После смерти султана Мехмеда второго двое его сыновей, Баязид и Зизим, начали между собой борьбу из за трона, во время которой пролилось много крови.

Побежденный Зизим бежал в Египет, чтобы спастись от мести брата, оттуда перебрался во Францию и, наконец, отправился в Италию искать покровительства святого отца, надеясь, что там он обретет безопасность скорее, чем в королевстве Карла восьмого.

Он явился в Рим в то время, когда Иннокентий, исчерпав все ресурсы, был вынужден отказаться от своих планов насчет Неаполитанского королевства и заключить мир с Фердинандом.

Появление турецкого принца окрылило папу: он сразу сообразил, какую выгоду может ему принести раздор двух братьев.

Когда на публичном приеме церемониймейстер предложил Зизиму поцеловать туфлю папы, мусульманин пришел в негодование и поклялся бородой Магомета, что никогда не прикоснется к этой образине. Переводчик благоразумно не перевел слов Зизима, ограничившись заявлением, что Зизим просит освободить его от целования туфли.

В иной обстановке Иннокентий, конечно, разделался бы с упрямым принцем, но Зизим был ему необходим. Поэтому он стал заверять его в своей дружбе и даже торжественно поклялся завоевать ему константинопольский трон.

Прежде всего папа, как гостеприимный хозяин, прибегнув к шантажу, выудил у Баязида крупную сумму, угрожая поднять восстание на Востоке в пользу Зизима.

Кроме того, он принудил Баязида подписать договор, по которому Блистательная Порта обязывалась поставлять папе солдат всякий раз, когда он этого потребует.

Это дало возможность его святейшеству возобновить борьбу с Фердинандом. Однако этим не исчерпывались все выгоды от истории с турецким принцем.

Как мы уже видели, крестовый поход против турок не раз служил предшественникам Иннокентия восьмого поводом к обиранию европейских народов. Весьма возможно, что римская курия собиралась организовать против султана экспедицию при содействии его брата, который в качестве претендента охотно возглавил бы это предприятие и у которого в Турции, вероятно, было еще много сторонников.

Святой отец не мог не воспользоваться такой ситуацией, но он, разумеется, не ограничился сбором налогов для войны с турками; в голове у него созрел более хитроумный план.

С одной стороны, он разослал по всем дворам Европы легатов, чтобы они известили о созыве собора, на котором будет провозглашен новый крестовый поход. С другой стороны, он вел энергичные переговоры с султаном, торгуясь насчет цены за мир.

Иннокентий, как видим, погнался сразу за двумя зайцами и, вопреки народной пословице, поймал сразу обоих.

На соборе, куда все королевства, провинции, а также более или менее значительные города прислали своих депутатов, было решено, что все христиане обязаны взять на себя издержки войны с неверными и папа уполномочен налагать подати, производить сборы, продавать индульгенции, разрешительные грамоты и привилегии в такой мере, в какой он сочтет это необходимым во имя крестового похода.

Иннокентий не преминул максимально использовать данное ему право. Он собрал во Франции, Германии, Испании, Венгрии, Богемии, Польше и Англии такую обильную жатву, что пришлось приделать к апостольскому хранилищу несколько пристроек для размещения золота и серебра, доставленных сборщиками.

В то же время переговоры на Востоке тоже увенчались успехом. Султан Баязид, опасаясь угроз Иннокентия, согласился уплатить ему ту сумму, которую он требовал.

Больше того, он прислал папе и его кардиналам богатейшие подарки из драгоценных камней, сопроводив их тридцатью красивыми черкешенками в придачу.

Дары вызвали энтузиазм при дворе папы — многие даже объявляли, что перейдут в мусульманство. Разумеется, это была лишь шутка: вовсе незачем было принимать магометанство, для того чтобы содержать у себя гарем. Помимо этого роскошного подарка Баязид прислал еще сто шестьдесят тысяч экю золотом на содержание Зизима и его свиты. Успех плана его святейшества превзошел все ожидания!

Спустя несколько дней после прибытия в Рим турецких послов к Иннокентию явилась новая делегация. Ее прислал калиф Египта, который обещал папе четыреста тысяч дукатов, передачу Иерусалима в полную собственность христиан и содействие во всех завоевательных предприятиях папы на Востоке в обмен на Зизима.

Послы не скрыли от Иннокентия своих намерений: египетский калиф задумал поставить Зизима во главе своих войск и низложить Баязида, к которому питал непримиримую вражду.

Иннокентий принял предложение: не в обычаях папы отказываться от денег, за что бы они ни предлагались. Это решение было явным вероломством по отношению к Баязиду, но папа считал ниже своего достоинства считаться с такими пустяками.

К тому же разве он не обещал помощь Зизиму? Что ж, теперь его святейшество выполнит свое обещание — неважно, что с помощью другого. И он дал слово послам при первой возможности отправить Зизима в Каир.

Переговоры велись в полной тайне; но не успели послы калифа покинуть Рим, как турецкому послу стало известно, что папа собирается освободить Зизима, несмотря на все дары, полученные им от султана.

Каким образом турецкий посол узнал о переговорах с калифом? Летопись об этом не сообщает, но можно полагать, что ловкий деляга папа сам известил посла о предложении, полученном им из Каира.

Турецкий посол предложил папе шестьсот тысяч экю золотом за то, чтобы отравить Зизима. Первосвященник согласился. Он получил шестьсот тысяч экю и дал свое высочайшее разрешение, но потребовал, чтобы его поставили в известность, как этот план будет осуществлен.

Посол, не подозревая подвоха, уведомил папу, что на следующий день офицер из охраны его дворца, Кристофор Макрен, вольет яд в графин с водой, который стоит на столе принца.

Историк Райнальд, которому мы обязаны этими сведениями, сообщает: «Иннокентий одобрил этот план, и посол в тот же день передал яд убийце. Но святой отец, который приобретал огромную сумму в этой игре, не имел никакого желания лишаться своего пленника. В тот же вечер Кристофор Макрен был арестован папской стражей и отдан на пытку. Он признался и был приговорен к четвертованию раскаленными клещами. После казни его изуродованные члены были прибиты к воротам города». «Это вопиющее вероломство и мошенничество, — добавляет Райнальд, — расторгнуло все переговоры, и на следующий день посол отплыл в Константинополь, разглашая повсюду, что святой отец — наглый жулик».

Иннокентий не слишком заботился, что о нем думает или говорит султан, он только посмеивался: он получил огромные суммы — единственное, что для него имело значение, — все остальное его мало интересовало.

Папа продолжал еще некоторое время шантажировать и вымогать деньги, распространяя слухи, что представители Баязида уехали взбешенными, потому что он отказался подписать с ними мир. Эти слухи, подхваченные его сателлитами, давали возможность увеличить сбор податей. Последняя мошенническая афера первосвященника не только не обесславила его, но принесла ему еще пользу.

Апогей бурных успехов папы пришелся на конец его жизни. Перед кончиной он испытал еще большое удовлетворение, заставив наконец короля неаполитанского отречься от тех владений, которые святой отец с такой неистовой страстью хотел передать своему сыну.

Он умер вскоре после этого события от апоплексического удара.

По словам историков Инфессуры и других, его врач, пытаясь пробудить в нем жизненные силы, прибегнул к преступному средству — впустил в жилы умирающего кровь трех мальчиков. Папа знал об убийстве этих мальчиков, и согласился на это.

Что ж, мы считаем, что он был вполне способен на такой поступок!

АЛЕКСАНДР ШЕСТОЙ.

Борджиа!.. Имя, которое стало синонимом всех пороков. А между тем немногим известны все злодеяния этого сущего дьявола на земле. Мать его, урожденная Иоанна Борджиа (родословную которой некоторые историки вели от арагонских королей), супруга некого Готфрида Лензоло, находилась в длительной связи со своим братом Альфонсо Борджиа, восседавшим на троне апостолов под именем Каликста третьего.

Родриго явился плодом их преступной связи; этот факт был настолько очевиден, что Готфрид Лензоло развелся с женой, отказался признать ребенка, и, таким образом, Родриго унаследовал имя матери и своего фактического отца.

Уже в раннем возрасте он отличался недюжинными способностями и необузданностью нрава. Изучив юриспруденцию, он в короткий срок снискал себе репутацию на редкость красноречивого адвоката, специализировавшегося на темных и грязных делах. Очень скоро он стал тяготиться своей профессией, обязывающей его обуздывать себя, и в один прекрасный день променял тогу адвоката на военный мундир. Теперь уже ничто не мешало ему дать волю своим низменным инстинктам.

В те времена у него была связь с одной испанкой; эта вдова, на редкость хороша собой, была, правда, намного старше его и имела двух дочерей. Соблазнив мать, Родриго растлил ее детей, привив им любовь к чувственным наслаждениям. Когда мать умерла, он заточил старшую дочь в монастырь, сохранив для себя младшую, более красивую. Она родила ему пятерых детей, из которых в живых остались Франческо, Цезарь, Лукреция и Джифрид.

В течение семи лет слава о веселой и распутной жизни Родриго гремела по всей Испании, и это немало способствовало тому, что его отец и дядя Альфонсо Борджиа был избран папой.

Достопочтенный первосвященник горячо любил юношу.

Как только его увенчали тиарой, он сразу вызвал Родриго к себе; по его настоянию молодой человек сбросил мундир и надел сутану. Естественно, что с помощью высокого покровителя Родриго Борджиа быстро сделал церковную карьеру. Уже через несколько лет он получил сан архиепископа Валенсии. После его прибытия в Рим папа пожало вал ему бенефиций, что давало двенадцать тысяч экю годового дохода.

Эта сумма вместе с тридцатью тысячами дукатов ренты от родовых поместий позволила Родриго вести жизнь знатного вельможи.

Считая, что соблюдение внешних приличий необходимо для завершения его честолюбивых замыслов, Родриго не взял с собой свою возлюбленную в Рим, а поселил в Венеции, время от времени навещая ее там.

Получив архиепископство в Валенсии, Родриго был освобожден от непосредственного управления своей епархией. Каликст третий неотлучно держал его при себе, ибо любовь, которую папа питал к своему незаконному сыну, отнюдь не была только отцовской. Тем не менее внешняя строгость поведения и лицемерная маска благочестия очень быстро создали Родриго репутацию святого человека. Лишь очень немногие догадывались о подлинном характере связи его со святым отцом. Вскоре папа назначил Родриго вице канцлером церкви и кардиналом диаконом святого Николая с пенсией в двадцать восемь тысяч золотых экю.

С этого момента все помыслы Родриго были направлены к одной лишь цели: проложить себе путь к апостольскому трону. Он стал вести образ жизни подлинного отшельника, как сообщает Морис Лашатр: на людях появлялся всегда скрестив руки на груди, со взором, потупленным ниц, говорил проникновенно и важно, усердно посещал церкви, больницы, богоугодные заведения, раздавал щедро милостыню, объявил, что имущество свое завещает беднякам. Он проявлял глубокое презрение к богатству, ревностную любовь к религии и нравственности. И римский народ, хотя его столетиями обманывали священнослужители, и на этот раз позволил одурачить себя.

Родриго прозвали Соломоном за мудрость, Иовом — за терпимость и Моисеем — за верность закону божьему.

Продолжая неутомимо трудиться на своем посту, Родриго Борджиа никогда не пропускал заседаний святой коллегии, усердно завоевывая симпатии своих коллег и выказывая необычайное смирение и благожелательность к людям — те качества, которые у него как раз полностью отсутствовали. В меру важный и в то же время простой, серьезный и шутливый, он привлек на свою сторону многих кардиналов, послов и итальянских сеньоров, толпившихся возле престола святого отца. Умея удивительно ловко скрывать свои страсти под маской полного бесстрастия, он упорно и продуманно шел к осуществлению заветной цели.

Дурача таким образом доверчивых людей, он в то же время вел переписку со своей возлюбленной и в письмах сам раскрывал мотивы, побудившие его разыгрывать описанную выше комедию:

«Роза, возлюбленная моя, следуй моему примеру: живи целомудренно в ожидании того дня, когда у меня появится возможность снова слиться с тобой в бесконечном блаженстве. Пусть ничьи уста не осквернят твоих прелестей, и ни одна рука не дерзнет сорвать покров с тела, которое принадлежит мне одному. Еще немного терпения — и тот, кто слывет моим дядюшкой, оставит мне в наследство трон святого Петра. Все придет со временем и своим чередом. А пока прояви величайшую заботу о воспитании наших детей, ибо им предстоит управлять народами и королями…» Однако Родриго просчитался!

Он переусердствовал и пылкостью религиозных чувств лишь повредил себе.

Добродетель в ту эпоху не являлась лучшим средством для завоевания апостольского трона. Ему стало ясно, что он заблуждался, когда тиара, которой он так добивался, досталась сначала Пию второму, затем Павлу второму, Сиксту четвертому и Иннокентию восьмому, а уж их никак нельзя было назвать отшельниками.

Когда папой провозгласили Сикста четвертого, Родриго, убедившись, что трудился впустую, купил звание легата Арагонии и Кастилии и отправился в Испанию, где его разнузданные оргии приняли такие размеры, что Генрих Слабый был вынужден изгнать его.

Родриго возвратился тогда в Рим. Терять ему уже было нечего, и он поселил Розу и ее пятерых детей во дворце, расположенном в отдаленном квартале. Роза приобрела титул графини Кастильской (таково было имя интенданта дворца, который вступил с ней в фиктивный брак). Под предлогом визитов к своему другу кардинал Борджиа каждый вечер навещал свою возлюбленную, проводя ночи напролет в оргиях, которые он устраивал с Розой, с дочерью Лукрецией и сыновьями Франческо и Цезарем.

После смерти Иннокентия восьмого он уже не стал бесплодно заигрывать с кардиналами, а просто купил их голоса. Средство самое надежное, чтобы ключи святого Петра снова не уплыли из под его носа! Кардинал Орсини продал ему свой голос за замки Монтичелли и Сариани; кардинала Сфорца он назначил вице канцлером римской церкви. Кардинал Колонна потребовал за свой голос аббатство святого Бенедикта, со всеми его владениями. Кардинал святого Ангела получил епископство в Порто, а также замок и погреба, полные вина. Получивший кардинальскую шапку венецианский монах, у которого тряслась голова, продал свой голос за пять тысяч дукатов золотом и за обещание, что Лукреция Борджиа проведет с ним ночь. Купив всю священную коллегию, Родриго был провозглашен папой под именем Александра шестого. «Итак, — вскричал он, когда имя вице канцлера римской церкви Борджиа было вынуто из избирательного ящика, — итак, я — папа! Наместник святого Петра!» «Да, ваше святейшество, — ответил ему Сфорца, — вы избраны первосвященником по всем церковным канонам, и мы надеемся, что избрание ваше даст отдых церкви на радость всему христианскому миру, ибо вы избраны святым духом, как самый достойный из наших братьев».

Однако, когда новоиспеченный папа облекся в священные ризы и, не скрывая торжества, возложил на голову долгожданную тиару, кардинал Медичи не удержался и шепнул на ухо сидевшему рядом с ним члену конклава: «Мы попали в пасть волка, он сожрет всех нас, если мы не найдем средства избавиться от него».

Восшествие Александра шестого на папский престол пришлось по вкусу далеко не всем европейским королям. Некоторые монархи Испании отнеслись недоверчиво к новому папе, ибо Борджиа достаточно прославился там своими подвигами.

Наконец Борджиа дал полную волю своим природным инстинктам и страстям и смело стал афишировать свои позорные связи. Этот алчный человек не останавливался ни перед каким преступлением, стремясь обогатить своих детей. Бенедиктинский монах, современник Борджиа, утверждает, что при Александре шестом. Рим превратился в бойню.

Все его интересы и стремления сводились к тому, чтобы сделать своих детей могущественными людьми. Первенца, Франческо, он провозгласил герцогом Кандии; второму сыну, Цезарю, он подарил архиепископство в Валенсии. Но все эти назначения были лишь частью того обширного плана, который вынашивал Александр шестой. Он хотел, чтобы его дети стали повелителями Неаполя, Венеции, Флоренции, господствовали над всей Италией и ее провинциями. Он мечтал о победах, о крупных завоеваниях; именно это и побудило его принять имя Александра — в честь величайшего завоевателя древних времен.

В то время Италия была раздроблена на множество мелких государств. Отдельные княжества вели между собой смертельную борьбу. Борджиа решил использовать междоусобные раздоры и постепенно прибрать к рукам мелких и крупных властителей, а из их земель и замков создать княжества для своих детей.

Прежде всего ему удалось одержать победу над Венецианской республикой, которая не нашла поддержки у мелких тиранов полуострова, завидовавших ей. Затем он с необычайной, чисто макиавеллиевской ловкостью, прибегая к тайным убийствам и открытым военным действиям, сокрушил могущество властителей богатейших провинций.

Чтобы обеспечить поддержку своей завоевательной политике, Александр шестой попытался заключить ряд соглашений. Пользуясь тем, что французский король Карл восьмой собирался напасть на Неаполитанское королевство, он предложил союз Фердинанду с условием, что тот отдаст свою внучку в жены младшему сыну папы вместе с владениями в Неаполитанском королевстве. Предложение папы было отвергнуто в оскорбительной для него форме. Тогда Александр начал переговоры с герцогом Миланским, рассчитывая объединиться с Францией против короля Неаполя.

Но к этому времени скончался старый Фердинанд, а его сын Альфонс Калабрийский, предпочитая иметь папу союзником, согласился выдать свою дочь за молодого Джифрида Борджиа.

Договор между папой и королем двух Сицилий был торжественно подписан в Риме.

Свадьбу организовали с невероятной пышностью. Альфонс отдавал молодым супругам княжество Сквилатти и графство Кариати и обязался выплачивать Франческо Борджиа пенсию в пять тысяч дукатов. Что касается его высокопреосвященства, то он получил в подарок на мелкие расходы десять тысяч дукатов, в которых он в то время сильно нуждался. Дело в том, что церковная казна была пуста: оргии папы поглотили все золото.

Александр шестой прибегнул к старому способу, который столь часто применялся его предшественниками: он провозгласил крестовый поход против мусульман. «Необходимо, — говорил он, — совершить последние усилия, чтобы вырвать из рук магометан гробницу Иисуса Христа». По всему христианскому миру рассеялись монахи с призывом жертвовать на святое дело. Даяния потекли в папские ларцы. Много еще оставалось идиотов, желавших принять участие в походе; много людей еще верило, что от грехов можно откупиться деньгами.

Когда папа решил, что дойная корова дала все, что могла, он преспокойно положил себе в карман золото благочестивых верующих и вместо крестового похода заключил союз с султаном Баязидом.

Но это мошенничество блекнет перед новым преступлением папы.

Это было время, когда Христофор Колумб открыл Америку. Испанцы и португальцы хлынули в Новый Свет. Богатство казалось столь соблазнительным, что два народа, недавно дружественные, не замедлили вступить в ожесточенную драку из за новых владений. Короли Португалии и Испании были католиками, и они обратились к папе с просьбой рассудить их. Александр шестой за соответствующее вознаграждение, разумеется, согласился взять на себя роль посредника. Он определил, кто из королей какой частью Нового Света будет владеть, и опубликовал буллу, в которой требовал обращения в католичество всех жителей новооткрытых стран. На основании этой буллы миссионеры нагрянули в Америку и стали грабить и убивать несчастных индейцев. Именно благодаря буллам Борджиа открытие нового континента сопровождалось жестоким избиением миллионов туземцев.

Тем временем Борджиа выдал свою дочь Лукрецию за Иоанна Сфорца. А так как она еще раньше была обручена с одним арагонским дворянином, то папа освободил дочь от данного ею обета.

По случаю этого брака, пишет Инфессура, были устроены торжественные празднества, вполне достойные Лукреции. Вечером его святейшество кардинал Цезарь, его брат Франческо, куртизанки и благородные дамы присутствовали на пиру, во время которого, к удовольствию присутствующих, актеры изображали непристойные сцены.

Утром Александр шестой лично отвел молодых супругов в свадебную комнату, посреди которой возвышалось роскошное ложе без балдахина. Здесь, по словам летописца, происходили такие возмутительные вещи, которые невозможно передать. Святой отец исполнял у ложа своей дочери функции матроны. Лукреция, эта Мессалина, которая уже в ранней юности была участницей вакханалий отца и братьев, разыгрывала девственницу, что делало всю комедию еще больше непристойной, и в конце концов брак был завершен в присутствии всей семьи первосвященника.

Папа согласился на брак своей дочери, ибо в ту пору его захватила новая страсть.

Он влюбился в девушку, которую звали Джулия Фарнезе, сестра некого Александра Фарнезе, обвинявшегося в подлоге. Борджиа простил ему его преступление; более того, Джулия Фарнезе добыла брату сан кардинала и тем самым подготовила почву для того, чтобы в недалеком будущем он вступил на папский престол.

Медовый месяц Лукреции длился лишь неделю. Она третировала мужа, предпочитая общество отца и его утонченные пиршества, и осталась в Ватикане, наотрез отказавшись последовать за сеньором Сфорца в его владения. «Она не покидала комнат святого отца», — сообщает Иоганн Бурхард, епископ Читта ди Кастелло, неизменный свидетель достойной жизни Александра шестого. Он был папским церемониймейстером и с наивной добросовестностью час за часом записывал все, что происходило в папском дворце. Именно епископу Бурхарду мы обязаны многочисленными разоблачениями «подвигов» Александра.

Александр не только не протестовал против желания дочери остаться в Ватикане, но и разрешил помогать ему в управлении церковью; она вскрывала папские депеши, созывала священную коллегию. Очень часто сразу же после пиршества она председательствовала на совещании святой коллегии в одежде гетеры, с открытой грудью, едва прикрытая прозрачным муслином. В таком виде она, развлекаясь, задавала щекотливые вопросы при обсуждении самых непристойных дел. Присутствие кардиналов не мешало ей быть нежной с папой или принимать его ласки, так что даже привыкший ко многому епископ Бурхард, описывая происходящее, восклицает: "Позор!

Ужас!" В его дневнике мы находим следующий эпизод: «Сегодня его святейшество, чтобы развлечь госпожу Лукрецию, велел вывести на малый двор папского дворца несколько кобыл и молодых огненных жеребцов. С отчаянным взвизгиванием и ржанием табун молодых лошадей рассыпался по двору; гогоча и кусая друг друга, жеребцы преследовали и покрывали кобыл под аплодисменты госпожи Лукреции и святого отца, которые любовались этим зрелищем из окна спальни. После этого отец и дочь удалились во внутренние покои, где и пребывали целый час».

Бурхард не комментировал этот эпизод, и мы последуем его примеру.

Перейдем к договору, заключенному между папой и султаном — между главами христианского и мусульманского мира.

Султан Баязид пребывал в постоянной тревоге, после того как узнал, что египетский калиф предложил папе Иннокентию восьмому уплатить выкуп за его брата Зизима. Баязид боялся, что однажды Зизим встанет во главе египтян и низложит его с трона. В течение нескольких лет он выплачивал Риму крупные суммы за содержание Зизима. Но потом ему пришла в голову мысль возобновить переговоры насчет отравления принца Зизима, которые велись при Иннокентии восьмом и были прекращены по известным читателю причинам.

В своем послании папе он писал: "По сей день, монсеньор, я аккуратно выплачивал вашему святейшеству сорок тысяч дукатов ежегодно за содержание моего брата Зизима. Однако, когда до меня дошли сведения, что ваш предшественник Иннокентий восьмой одновременно, получая от меня значительные суммы для охраны честолюбивого принца, договорился с египетским калифом и принял от него деньги за освобождение Зизима, у меня возникли опасения, что ваш преемник позволит соблазнить себя, снабдив моего брата войском, и поможет ему выступить против меня.

Ваши послы отлично поняли причину моих тревог и дали мне совет обратиться к вашему святейшеству с просьбой, чтобы вы успокоили мой встревоженный дух и устранили причину моего беспокойства. Они также заверили меня, что вы отнесетесь к моему предложению с благосклонным вниманием.

Я обязуюсь выплатить 300 тысяч дукатов, присовокупив к этой сумме несколько городов и, кроме того, тунику Иисуса Христа, если ваше святейшество пожелает убрать султана Зизима из этого мира тем способом, какой будет угодно выбрать вашему святейшеству. Тогда Зизим избавился бы от огорчений земной жизни и его душа перенеслась бы в более счастливый мир. Это будет услугой, оказанной самому пленнику, ибо по закону Магомета он должен предпочесть смерть рабству, так же как и вы, достопочтенный повелитель, не совершите никакого преступления против вашей религии, ибо христианам приказано истреблять еретиков и неверных…" Можно себе представить, в какое отличное расположение духа пришел святой отец!

Туника Иисуса Христа несколько его позабавила, но мысль пересчитать дукаты несказанно обрадовала. Конечно, он не отказался от святой туники; именно эта реликвия продавалась и перепродавалась неоднократно, пока ее в конце концов не приобрела Аржантейльская церковь; если даже считать ее подлинной, то, как мы видим, она себя полностью окупила.

Предложение Баязида было особенно приятно папе: он знал, что французский король Карл восьмой — такой же враг его, как и султана — не скрывал своего намерения посадить Зизима на оттоманский трон.

Александру следовало торопиться. Карл восьмой уже выступил в поход против Италии во главе грозного войска и в короткий срок овладел крупными городами. Папа именем Христа торжественно запретил ему продвигаться дальше. Но Карл восьмой, отлично зная цену папской святости, не обращал внимания на анафемы и, покорив Ломбардию, подошел к папским владениям.

Мы знаем, как ведут себя те храбрецы, которые грозят издалека. Александр сдал на хранение свою посуду и тиары в замок святого Ангела, приказал оседлать лошадей и обратился в бегство. Французская армия без потерь взяла Рим, и Карл восьмой заявил папе, что он склонен созвать собор для низложения Александра шестого, как прелюбодея, кровосмесителя, вора и убийцу. Папа стал более уступчив и от имени Иисуса Христа разрешил французскому королю завладеть королевством обеих Сицилий.

Карл мог бы обойтись и без благословения папы, но в ту эпоху нельзя было заполучить титул короля завоеванных земель без высочайшего одобрения наместника святого Петра. Однако Карл не довольствовался одним благословением и поставил жесткие условия наместнику святого Петра: Александр уступал Франции четыре города: Витербо, Чивита Веккия, Террачино и Сполетто. Цезарь Борджиа оставался по договору у Карла восьмого в качестве заложника; принца Зизима передавали королю. Александр шестой поклялся на святом евангелии выполнить все, что от него потребовал Карл. Цезарь Борджиа тоже поклялся на распятии остаться в лагере Карла восьмого, пока тот не утвердится на неаполитанском троне. Что касается Зизима, то его в полном здравии отвезли во Францию.

Карл восьмой и его войско покинули Рим и направились в Неаполитанское королевство. Не успела, однако, армия Карла восьмого выйти за пределы папских владений, как Цезарь Борджиа нарушил клятву и совершил побег. Одновременно несчастный Зизим скончался в страшных конвульсиях, по словам Бурхарда, «от таких вещей», которые не годились для его желудка. Перед тем как его выдали Карлу восьмому, он был отравлен ядом, который оказывал свое действие лишь через несколько дней. Таким образом папа сразу выполнил оба противоречащих друг другу обещания: он отдал Зизима королю и вместе с тем избавил Баязида от конкурента.

Спустя некоторое время Карл восьмой завоевал обе Сицилии. Но против него образовалась коалиция в составе Венецианской республики, миланского герцога, короля английского и курфюрста Максимилиана. И Карл поспешил во Францию охранять собственные владения.

Проходя на обратном пути через папскую территорию, король надеялся наказать Борджиа, но последний, разумеется, поспешил скрыться и вернулся в Рим лишь тогда, когда Карл восьмой окончательно покинул Италию.

Когда опасность возвращения Карла миновала, Александр решил сам осуществить то, о чем честолюбиво мечтал его противник. Папа обвинил в измене итальянских сеньоров, чьи владения Карл завоевал. Он пригласил их на совещание, но обсуждение кончилось тем, что некоторых из них тут же на месте закололи кинжалом, а тех. кто спасся бегством, умертвили чуть позже; имущество их перешло к дому Борджиа.

Лишь одни Орсини избежали западни и мужественно сражались против папы. Цезарь Борджиа, полусолдат, полукардинал, нагрянул на Романью, чтобы покорить вассалов Орсини, и учинил там столько расправ, что доведенное до отчаяния население с позором прогнало его.

Тогда Александр изменил тактику и заключил союз с королями Кастилии и Португалии, которые во главе своих войск вошли в Неаполь, чтобы восстановить там власть короля Фердинанда, которого Карл восьмой лишил короны. Взбаламутив воду, Александр принялся удить рыбку и, как истинный виртуоз в таких делах, добился передачи своему сыну Франческо княжества Беневентского вместе с тремястами тысячами золотых экю.

Франческо недолго пользовался своими титулами и привилегиями. Прибыв в Рим, чтобы получить инвеституру из рук святейшего отца, он устроил пышные празднества, окружив себя таким блеском, что вызвал зависть своего брата Цезаря. Кроме того, Лукреция весьма опрометчиво оказывала благосклонность Франческо, не обращая внимания на младшего брата. Цезарь, считая, что природа ошиблась, создав Франческо раньше его, решил исправить ошибку и стать первенцем Александра шестого и его наследником. Однажды около полуночи после ужина у своей матери Франческо — новый князь Беневентский — подвергся нападению. Четыре человека в масках нанесли ему девять ран, и его труп с перерезанным горлом был брошен в Тибр. Весть об исчезновении герцога быстро распространилась по Риму. На следующий день Цезарь Борджиа выехал в Неаполь. Этот внезапный отъезд был достаточно выразительным подтверждением его причастности к преступлению. «Тем не менее, — рассказывает Бурхард, — встревоженный папа еще питал какие то надежды увидеть своего Франческо и отправил нас разыскивать его по всем лупанариям Рима».

Спустя несколько дней римские лодочники выловили труп герцога Беневентского.

Александр продолжал верить, что его первенца зарезали враги дома Борджиа; не зная, кого подозревать, он отправил на пытку многих знатных нотаблей Рима, выбранных наугад, и не прекращал арестов и пыток до тех пор, пока не убедился, что преступление совершил его возлюбленный сын. «Тогда, — пишет Бурхард, — он осушил слезы и, запершись в своих покоях, утешался в объятиях Лукреции, тоже повинной в убийстве».

Спустя некоторое время Цезарь, полагая, что Рим уже забыл о гибели Франческо, вернулся из Неаполя и предстал как ни в чем не бывало перед светлейшим взором отца. Папа поцеловал его и обнял сына в присутствии всех членов консистории; вняв его просьбам, он освободил его от церковных обетов, предоставив ему выбрать себе карьеру, соответствующую его вкусам и духу. Более того, по повелению святого отца Цезарь Борджиа унаследовал титул, княжество и все привилегии старшего брата; словом, Цезарь сбросил опротивевшую ему кардинальскую шапку, сменив ее на меч, и стал гонфалоньером папского престола.

В знак примирения с отцом Цезарь устроил охоту. Огромную свиту, состоявшую из придворных фаворитов, светских дам, куртизанок, шутов, плясунов и танцовщиц, сопровождали пятьсот всадников и шестьсот пехотинцев.

"Четыре дня, — пишет Томази, — они провели в лесах Остии, свободно предаваясь порывам плоти; пиры сменялись пирами, и там царило такое распутство, какое в состоянии придумать лишь самое извращенное воображение. Вернувшись в Рим, они превратили его в притон, в святилище гнусностей. Невозможно перечислить все грабежи, убийства и преступления, которые совершались ежедневно при дворе папы.

Человеческой жизни не хватило бы описать все подробности".

Кардиналы проявляли полную покорность Александру и рукоплескали всем подвигам святого отца и его детей. Они распластывались перед Цезарем, как только он появлялся в консистории, ибо отлично знали, что он совершает преступления не только для того, чтобы избавиться от врагов своего дома, но и для того, чтобы завладеть их наследством.

"Он с лихорадочной алчностью обирал и живых и мертвых, — пишет Бурхард. — Величайшим наслаждением для него было лицезрение человеческой крови. Так же, как некогда император Коммод, он жаждал все новых и новых убийств, чтобы удовлетворить свою тигриную породу.

Однажды он приказал оградить площадь святого Петра, согнав за ограду военнопленных — мужчин, женщин, детей. Сидя верхом на породистом скакуне, вооруженный, он носился по площади, усеивая ее трупами, в то время как святой отец и Лукреция любовались этим зрелищем с балкона…" Но даже эти подробности не самые чудовищные из тех, о которых нам сообщает капеллан.

Мы уже упоминали, что Александр шестой заключил союз с королями Кастилии и Португалии. Интересы этих двух монархов совпадали во всем, если не считать, что Фердинанд Кастильский, как ближайший родственник, добивался португальской короны. У короля Португалии была дочь, которую он поместил в монастырь. Когда наследница португальского короля подросла, монастырская жизнь показалась ей не столь уж приятной. Осознав свою ошибку, она пожелала вернуться в мир и тайно обратилась к Александру за помощью. Папа милостиво принял ее объяснения вместе с дарами, освободил от монашеских обетов и разрешил вступить в брак с принцем королевской крови.

Это не входило в расчеты Фердинанда Кастильского: замужество принцессы лишало его надежд на португальскую корону, и он направил послание папе, упрекая его в вероломстве.

Александр, у которого было немало оснований заботиться о Фердинанде, прикинулся удивленным. Португальской принцессе разрешили покинуть монастырь и расстаться с клобуком? Может ли это быть? Это просто невероятно! Если же это так, то в том повинен кардинал канцлер, ведающий делами подобного рода. Что же касается самого папы, то его даже не поставили в известность. Он поклялся самим господом богом, что ничего не знал об этом.

Для пущей убедительности папа посадил в тюрьму кардинала, секретаря папской канцелярии, обвиняя его в подлоге: он, дескать, послал разрешительную грамоту принцессе, воспользовавшись его, папы, именем. Несчастного посадили в каменный мешок почти голым, оставив при нем деревянное распятие, бочонок с водой, светильник и предупредив, что пищу он будет получать только два раза в неделю.

По истечении двух месяцев, считая, что воля кардинала достаточно ослаблена, папа подослал к нему одного из своих сбиров, чтобы тот убедил несчастного принять вину папы на себя. Если тот откажется — пригрозить пожизненным заключением. А если согласится — папа обещает ему не только свободу, но и возвращение всех его должностей. Кардинал, которому не оставалось никакого пути для спасения, подписал заявление в присутствии свидетелей. Получив желанную подпись, пресвятейший отец немедленно созвал консисторию и приговорил несчастного архиепископа к виселице за подлог. Опасаясь неприятного сюрприза в день казни, Александр приказал отравить архиепископа, а затем распустил слух, что преступник сам отравился, чтобы избежать позора. Что касается имущества кардинала, то оно было конфисковано его святейшеством.

Добавим, что этот чудовищный обман не убедил Фердинанда Кастильского, так как преступления Борджиа были известны всей Европе. Он уполномочил своего посла в Риме присоединиться к другим правителям, пославшим свои предостережения папе предателю.

Во время одной аудиенции послы разных католических государств, заявив Александру шестому, что его действия наносят большой ущерб религии, предложили ему соблюдать сдержанность и положить конец злодеяниям. Само собой разумеется, что Александр вознегодовал, услышав подобные речи, и даже грозил послам выбросить их в окно. Он не стеснялся в выборе выражений и по адресу королей:

«Эти деспоты осмеливаются упрекать наместника святого Петра и ставят мне в вину какие то убийства и грабежи, в то время как сами отказывают целые королевства своим детям и убивают миллионы людей в своих кровавых драках! Подите прочь, жалкие сателлиты, и передайте пославшим вас, что мне еще многое надо совершить, чтобы сравняться с ними в их преступлениях?» Вот уж цинизм, дальше которого идти некуда!

По поводу этого не лишенного юмора высказывания папы Савонарола, проповедник и реформатор, иронически заметил: «Что должны думать народы о своих тиранах, если Александр считает короля более омерзительным, чем он сам?» Эти смелые слова дорого обошлись тому, кто их произнес. Савонарола был арестован во Флоренции, доставлен в трибунал инквизиции и сожжен 23 мая 1498 года.

В день казни мужественного проповедника Александр шестой устроил в Риме празднество в ознаменование рождения сына от Джулии Фарнезе. По этому случаю папа приказал поместить в одной базилике, выбранной для церемонии крещения, великолепный портрет Розы Ваноццо, которому должны были поклоняться вместо иконы пречистой девы. Затем он расторгнул брак Лукреции и Иоанна Сфорца, обвинив его в бесплодии, и выдал свою дочь замуж за юного Альфонса, герцога Бисалья, побочного сына короля обеих Сицилий Альфонса Арагонского. Этот союз укреплял влияние папы в Италии. Между тем Карл восьмой умер, и французская корона перешла к представителю Орлеанского дома — Людовику двенадцатому. Новый король мечтал заменить надоевшую ему жену Жанну новой супругой — Анной Бретонской. Александр продал ему разрешение на развод и вступление во вторичный брак. Воспользовавшись случаем. Цезарь направился в Париж с буллами святого отца, надеясь на встречу с Фридрихом — неаполитанским королем, который в это время находился во Франции.

Цезарь рассчитывал добиться руки неаполитанской принцессы. Фридрих принял его благожелательно, но дочь его высокомерно отказалась выйти замуж за незаконного сына священника. Можно себе представить, как велика была ярость этого деспота.

Людовик двенадцатый, не желая портить отношения с Ватиканом, постарался загладить обиду, нанесенную Цезарю в его королевстве: он пожаловал ему титул герцога Валентского, обвенчал с дочерью короля наваррского и в придачу предоставил в его распоряжение шесть тысяч пехотинцев и две тысячи лошадей.

Возвратившись в Италию, Цезарь Борджиа возобновил истребительную войну против мелких княжеств Романьи.

Покорив Романью, Цезарь прибыл в Рим, чтобы совершить новые преступления, которые он задумал вместе со своим отцом. Заключив союз с французским королем, Цезарь мечтал втравить Людовика двенадцатого в войну против Неаполитанского королевства: он жаждал отомстить за оскорбление, нанесенное ему дочерью Фридриха, и, воспользовавшись междоусобицами, подчинить себе мелкие княжества Италии.

Однако все они были связаны с разными монархами полуострова, в том числе с герцогом Бисалья, вторым мужем Лукреции. Что же делать? Надо избавиться от Бисалья, черт возьми! Цезарь и его пресвятейший отец решили во время празднества по случаю юбилея, на который прибудет Лукреция с мужем, умертвить герцога.

И вот летней ночью, когда герцог поднимался по ступенькам папского дворца, он был опасно ранен наемными убийцами. Они нанесли ему пять ран кинжалом, а затем убежали, уверенные, что он мертв. Но герцогу удалось добраться до внутренних покоев и позвать на помощь.

Его святейшество, узнав о происшедшем, распорядился вызвать врачей. «Врачи, — замечает Бурхард, — не усомнившись в искреннем горе папы, приложили все усилия и спасли раненого. Но однажды ночью, когда он уже поправлялся, несколько людей в масках задушили лежавшего в постели молодого герцога».

При каждом удобном случае Александр вмешивался в матримониальные дела правителей.

Ему удалось дорого продать санкцию на развод королю Венгерскому, а также королю Португалии; последний даже удвоил сумму, чтобы получить разрешение жениться на своей близкой родственнице. (А в наши дни духовенство поднимает крик против развода, ссылаясь на святость брака!) Кроме того, святому отцу пришла мысль разыграть очередной водевиль с крестовым походом. Снова наивные верующие наполнили папские сундуки золотом и серебром, предназначенным для отвоевания Иерусалима и гроба господня. Летописцы сообщают, что одна Венецианская республика дала папе семьсот девяносто девять фунтов золотом.

Эти грандиозные суммы пошли на устройство празднеств его святейшества и на завоевательные походы Цезаря.

Не прошло и четырех лет, как брат Лукреции подчинил себе ряд больших и мелких владений. Крупных магнатов покоренных городов удавили или повесили по приказу Цезаря Борджиа. В то же время святой отец с помощью своего знаменитого яда отправлял в иной мир родителей или родственников замученных жертв. Самое верное средство, чтобы никто не потребовал возврата захваченных владений.

Цезарь мечтал провозгласить себя государем. Его святейшество отправился со своими придворными, возлюбленными и любовницами посетить земли, завоеванные Цезарем. Повсюду на пути он щедро раздавал подарки, устраивал праздники для одурманенного религией народа, всячески стараясь вызвать энтузиазм. На острове Эльба папа устроил народные празднества, распорядившись прислать красивых поселянок, чтобы они исполнили местные танцы в его дворце.

Вернувшись в Рим и, по словам одного историка, «очистив свой желудок от меланхолии», Александр вместе с Цезарем занялся обсуждением вопроса относительно торжественного коронования Цезаря королем Умбрии и Романьи. Необходимы были крупные денежные средства и военные силы, для того чтобы заставить другие государства признать этот акт. Кроме того, его святейшество хотел устроить судьбу своих остальных детей, а уж потом целиком заняться великими делами возлюбленного сына, которым он восхищался. Он отдал своей дочери Лукреции Сполетто, а сыну Родриго, которого родила ему его дочь, — Сермону; герцогство Непи он отдал одному из своих сыновей — Иоанну Борджиа.

Наконец, он освятил третий брак Лукреции с Альфонсо д'Эсте, наследником герцога феррарского.

Свадьба Лукреции состоялась в 1501 г. "Всего только восемь лет прошло, как Лукреция вышла замуж за Иоанна Сфорца, своего первого мужа, — невозмутимо рассказывает Бурхард. — Свадьбу отпраздновали с такой пышностью, какой не знала даже языческая древность. На ужине присутствовали все кардиналы и высшие придворные священники, причем каждый из них имел у себя по бокам двух благородных блудниц, вся одежда которых состояла из прозрачных муслиновых накидок и цветочных гирлянд. После ужина пятьдесят блудниц исполнили танцы, описать которые не позволяет приличие, — сначала одни, а потом с кардиналами.

Наконец по сигналу Лукреции накидки были сброшены, и танцы продолжались под рукоплескания святого отца. Затем перешли к другим забавам. Его святейшество подал знак, в пиршественном зале были симметрично расставлены в двенадцать рядов огромные серебряные канделябры с зажженными свечами. Лукреция, папа и гости кидали жареные каштаны, и блудницы подбирали их, бегая совершенно голые, ползали, смеялись и падали. Более ловкие получали от его святейшества в награду шелковые ткани и драгоценности. Наконец папа подал знак к состязанию, и начался невообразимый разгул. Описать его и вовсе невозможно: гости проделывали с женщинами все, что им заблагорассудится. Лукреция восседала с папой на высокой эстраде, держа в руках приз, предназначенный самому пылкому и неутомимому любовнику".

Что после этого можно сказать о церковной нравственности!

Следует иметь в виду, что все эти омерзительные факты не являются вымыслом, это не роман, а бесстрастная история.

Очень многое из подобного рода деятельности Александра шестого мы вынуждены опустить…

Вполне понятно, что для удовлетворения чудовищных страстей ему всегда нужны были деньги, и для достижения этой цели все средства были хороши. Он не только дурачил наивных христиан крестовыми походами или юбилеями, не только обагрял руки кровью ограбленных им богачей, он прибегал и к другим отвратительным средствам.

Весьма поучителен перечень разрешительных грамот Александра шестого.

Чтобы показать, до чего способно докатиться папство, претендующее на абсолютную власть над людьми, и раскрыть сущность этого религиозного деспотизма, считающего себя непогрешимым, мы приведем образец этих грамот.

Папа Борджиа, глава римской церкви, позволил себе именем божественного провидения утвердить акт содомии отца с собственным сыном. Этим презренным отцом был кардинал Мендоза, архиепископ Валенсии, попросивший у его святейшества разрешение взять в любовники одного из своих побочных сыновей — Заннета. «Следует быть добрым государем, — добавил цинично Александр, — поэтому мы не можем отказать нашим подданным в том, что мы столько раз позволяем самим себе».

Наступил такой момент, когда даже изобретательная фантазия Борджиа оказалась исчерпанной. Не осталось больше рыцарей и баронов, которых можно было бы умертвить, никто не просил разрешительных грамот. Было также ясно, что никто не попадется больше на удочку фантастического крестового похода.

Тогда Александр шестой задумал отравить своих кардиналов, чтобы унаследовать их богатства, и заменить их новой священной коллегией, целиком образованной из его ставленников.

Скажем несколько слов о знаменитом яде Борджиа. Для того, чтобы не затягивать нашего повествования, мы обошли молчанием бесчисленные отравления простых римских граждан, единственное преступление которых заключалось в том, что они были богаты.

Надо отдать справедливость Борджиа — он довел способ убийства до совершенства.

Благодаря своим специальным знаниям в этой области и содействию преданных ему химиков ему удалось создать целый арсенал чрезвычайно тонких ядов. Александр, Цезарь, Лукреция действовали сами или через своих сбиров. Достаточно было сбирам, прогуливаясь по улицам и площадям, уколоть иголкой указанных им прохожих, чтобы последние падали замертво. В резервуаре иглы находился яд, капля которого могла сразить здорового быка.

Излюбленным у этого семейства был яд, лишенный запаха и цвета; получая одну каплю этого яда раз в неделю, пациент умирал постепенно, в какие угодно установленные сроки. Именно на это и рассчитывал отравитель, чтобы замести свои следы. Яд сохранял свое действие, будучи подмешан в кофе или в шоколад, но в вине он утрачивал силу, и потому папа расстался с ним.

Когда открыли Новый Свет, Александр шестой приказал миссионерам доставить из Америки различные ядовитые травы, из которых его химики выработали многочисленные виды страшных ядов. Цезарь Борджиа наловчился разрезать отравленным ножом персик так, что сам, съедая одну его половину, оставался невредим, а приглашенный к обеду гость, которому доставалась другая половина, погибал.

Знаменитое вино Борджиа имело то свойство, что действие его сказывалось лишь через несколько лет: у человека выпадали зубы, волосы, сходила кожа, и он умирал после долгой и мучительной агонии.

У Лукреции был ключ, с виду самый обыкновенный, с помощью которого она отправляла на тот свет любовников, когда хотела от них избавиться. Рукоятка этого ключа заканчивалась неприметным острием, которое она натирала ядом. Обычно она давала какое либо поручение и вручала ключ к замку, который туго открывался.

Галантный любовник, крепко сжимая ключ в руке, слегка царапал себе кожу и через сутки умирал.

У Цезаря, в свою очередь, был не менее любопытный перстень. Гладкий с внешней стороны, он состоял из двух львиных когтей, сделанных из острой стали. Эти когти находились на внутренней стороне и вонзались в тело во время рукопожатия под нажимом среднего пальца. Они были покрыты глубокими желобками; вероятно, эти желобки выпускали яд. Где нибудь в толпе, на балу например, Цезарь, скрытый под маской, схватывал руку человека, которого он решил отправить на тот свет, вонзал глубоко «львиные когти» и тут же ронял роковой перстень. Разве можно было в толпе масок найти преступника? И даже когда способ был разгадан, кто посмел бы обвинить сына первосвященника?

Ключ Лукреции и перстень Цезаря долго были в ходу и после их смерти: у преступников оказалось много учеников и последователей.

Борджиа в тех случаях, когда им необходимо было моментально избавиться от врага, прибегали к помощи кинжала или же к быстродействующим ядам.

Именно такой яд и решил применить Александр шестой, когда он задумал расправиться с кардиналами. Его злодейский план должен был осуществиться на торжественной обедне.

Заманить к себе на обед церковных иерархов было делом нелегким. Прелаты, разумеется, отнеслись с большим недоверием к трапезе. И папа понял, что большинство из них найдет удобный предлог и отклонит его приглашение, если он пригласит их в свой дворец. Тогда он попросил кардинала Корнето уступить ему на один день дворец для устройства пира. Замысел папы имел успех: кардиналы приняли приглашение.

В назначенный день утром Александр послал своего дворецкого во дворец Корнето наблюдать за сервировкой, вручив ему две бутылки вина. Он распорядился принять все меры предосторожности, спрятать их в надежном месте и подавать безошибочно только тем, на кого он укажет.

Ни один из кардиналов не преминул явиться на пир, и его святейшество, прибыв во дворец с сыном, мог сразу подсчитать, какую прибыль он получит с этого обеда.

Дело происходило в августе, и жара была томительная. Александр и Цезарь пришли на пиршество пешком и, жалуясь на усталость, попросили прохладительного напитка.

Дворецкий на минуту вышел, и один из слуг бросился выполнять просьбу его святейшества. Александр, как обычно, выпил свой кубок залпом. Цезарь разбавил вино водой. Опорожнив бокалы, они почти мгновенно ощутили сильную боль в желудке.

Слуга, которому ничего не было известно, подал им графин, припрятанный дворецким.

У святого отца начались страшные конвульсии. Его пришлось тут же перенести во дворец, где он и скончался ночью; врачи были даже бессильны облегчить его страдания. Это произошло 18 августа 1503 г.

Цезарь находился между жизнью и смертью, но яд, разбавленный водой, потерял свою силу, и крепкий организм сумел победить его. Цезарь остался жив, проболев десять месяцев. Несмотря на жестокие страдания, он все же не терял самообладания: по его приказу гонцы непрерывно сообщали ему о состоянии агонизирующего Александра шестого. Узнав о его кончине, он приказал начальнику своей стражи запереть ворота Ватикана и с кинжалом в руке заставил кардинала казначея выдать ему ключи от апостольской казны. На следующий день, едва весть о смерти папы распространилась по городу, в Риме вспыхнуло ликование. Народ стал толпами стекаться к собору святого Петра. Римляне хотели взглянуть на останки того человека, который в течение одиннадцати лет держал в подчинении и страхе могучих сеньоров. Вся базилика святого Петра, где покоился Александр, была запружена народом. «Страшное зрелище представлял собой, — сообщает Рафаэль Волатеран, — черный, обезображенный, вздутый труп, распространявший вокруг себя отвратительный смрад; темная слизь покрыла его губы и ноздри, рот был широко раскрыт, и язык, распухший от яда, свисал почти до подбородка. Не нашлось ни одного фанатика, который осмелился бы приложиться к руке или ноге покойного, как это обычно бывает».

К шести часам вечера в церкви стоял столь невыносимый смрад, что кардиналы были вынуждены дать распоряжение о погребении папы, хотя по обычаю того времени перед погребением следовало служить заупокойные обедни в течение десяти дней. Ни один священник, ни один кардинал, никто из офицеров стражи не согласился присутствовать при церемонии погребения. Труп был предоставлен на усмотрение гробовщиков и крючников. Отбросив в сторону папскую тиару, они кое как пинками втиснули распухший от яда труп в гроб, который был слишком короток и слишком узок. Потом гроб Александра шестого опустили в склеп, находившийся под главным алтарем слева.

После смерти своего отца Цезарь Борджиа распорядился перенести себя в замок святого Ангела. Он приказал стрелять из пушек в монастырь Минервы, где члены священной коллегии, окружив себя баррикадами, собрались на совещание.

Родственники ограбленных князей восстали против Цезаря и силой оружия вернули себе свои владения. В конце концов после долгих увещеваний со стороны кардиналов Цезарь согласился удалиться в свое владение — в герцогство Романью, куда уже возвращались родственники прежних феодальных владык. Он вел там довольно жалкое существование, а потом поступил на службу к наваррскому королю и был убит в 1513 г.

Лукреция же никогда не возвращалась в Рим. Она дожила до преклонного возраста, покровительствуя церкви и поощряя художников писать картины на религиозные темы.

Любовником ее в последний период жизни был кардинал, который жил при дворе ее мужа Альфонсо д'Эсте. Возможно, что и ее когда нибудь канонизируют.

Вот как охарактеризовал Цезаря Борджиа Поль Сен Виктор: "Историку следует как можно хладнокровнее подойти к нему. Разве натуралист приходит в ужас, изучая дикого зверя? Именно таким зверем был Цезарь Борджиа, герцог Валентский, существо, рожденное для зла, столь же чуждое идеям человеческой морали, как житель другой планеты чужд физическим законам нашей земли. Великие преступники, повергшие в ужас мир жестокостью своих злодеяний, пусть недолго, но все же порою испытывали угрызения совести. Бывали минуты в их жизни, когда их охватывала душевная тревога, и они с ужасом оглядывались назад.

В молодости Нерон еще сохраняет человеческий облик;

Иоанн Грозный, убив сына, запирается в Кремле и предается самоистязанию. Сыну Александра шестого неведомы какие либо сомнения, он искренне считает, что стоит над законами. Страсти его не знали пределов, жестокость его была безгранична. Он жил, как тигр в джунглях. В нем все от тигра напор, сила, гибкость, страшная грация, молниеносность прыжков и движений; подобно тигру, он раб своих хищных инстинктов. Кровь была его стихией, в которой он чувствовал себя точно рыба в воде".

Вспомним также, что Макиавелли, современник Борджиа, рассуждая о тирании в своей книге «О государе», — воспевает тирана виртуоза, взяв в качестве примера Цезаря Борджиа.

Такова история Александра шестого. Церковники никогда не отступались от него, поскольку несут тяжелую ответственность как соучастники его преступлений.

Впрочем, они не только не отрекаются, но кипят негодованием, когда кто нибудь упомянет о злодеяниях этого тирана.

Я уверен, что любой мракобес ответит историку, осмелившемуся описать подвиги Александра Борджиа и его сына: "Пусть правда, что каждый из них перебил и ограбил множество могущественных вельмож в Италии. Но Борджиа действовал в интересах святого престола, стараясь расширить владения апостола Петра, и мы благодарны ему. Он жил в ту эпоху, когда поборники цивилизации вынуждены были идти на крайние меры. И потому, если Борджиа и совершал преступления, мы все же ставим его в первый ряд среди покровителей Возрождения. И какое значение имеют его поступки, раз он перед смертью успел исповедоваться в своих грехах и получить полное отпущение, чтобы вознестись на небо и воссесть по правую руку небесного отца? Таинство веры не подлежит обсуждению: религия учит, что всякий человек, попросивший прощения у бога, получает отпущение. Он после причастия так же чист, как только что крещенный младенец.

Такова наша вера! Проклятие тому, кто считает это учение преступным. Было бы неплохо, если бы на земле появился такой Борджиа, который своими благословленными ядами истребил бы все племя вольнодумцев: нет греха на том, кто трудится для торжества церкви, а цель оправдывает средства".

Будем же счастливы, что мы живем в эпоху, когда церковники не в силах осуществить свои угрозы. Иезуиты, палачи инквизиции и все борджиа в мире прокляты честными людьми.

ЮЛИЙ ВТОРОЙ.

Необузданные страсти соперников вокруг опустевшего престола апостолов привели к тому, что посох первосвященника достался кардиналу Пикколомини, человеку, безукоризненно честному. Водворившись в Ватикане, он сразу же заявил о своем намерении изменить церковные нравы, главным образом нравы римской курии.

Тогда кардиналы решили как можно скорее исправить свою ошибку. В тот день, когда папа Пий третий (так звали эту белую ворону) открыто заявил о своем намерении, его угостили зельем, которое тут же возымело свое действие. После обеда у святого отца начались резкие боли в желудке, и, несмотря на помощь врачей, Пий третий, восседавший три недели на троне апостолов, скончался в страшных мучениях.

Сразу же после похорон кардиналы собрались на конклав. Пять конкурентов долго и упорно домогались тиары, пока не вмешался шестой разбойник — Джулиано делла Ровере, кардинал святого Петра. Возложив на голову тиару, он громогласно объявил, что не даст никому права оспаривать ее, ибо скупил все голоса.

Его аргумент произвел впечатление на прелатов, и они провозгласили Джулиано папой под именем Юлия второго.

Юность нового папы протекала весьма бурно. Джулиано сам хвастался своими подвигами. Он долго плавал по морям, но не в поисках рыбы, а как обыкновенный пират, грабил торговые суда, похищал девушек и продавал их в рабство.

Жестокий, мстительный, высокомерный Джулиано вызывал всеобщую ненависть римлян.

Его избрание восприняли как народное бедствие. Он отлично знал о чувствах, которые внушал окружающим, но ему было глубоко безразлично, вызывает он симпатию или отвращение. Власть была в его руках — это все, что ему было нужно.

Вначале он не прибегал к методам Александра шестого, не убивал представителей знати, а пытался дипломатическим путем перетянуть их на свою сторону. С этой целью он выдал свою дочь Фелицию за одного из Орсини, а другую, которую ему родила его сестра, обвенчал с Антонием Колонна.

В отношении мелких итальянских княжеств он вел себя иначе: он потребовал от Бентевиоли отдать Болонью и, когда они отказались, отлучил их от церкви и не только разрешил подданным завладеть их имуществом и землями, но и пообещал полное отпущение грехов тем, кто истребит большинство членов этого дома.

Кроме того, Юлий потребовал вернуть города и замки тем сеньорам, которые вновь овладели своими конфискованными землями после смерти бандита Александра шестого.

Могущественные князья и сеньоры отказались выполнить его требования. Решительнее всех возражала Венецианская республика, заявлявшая, что не отдаст папе ни одной пяди своих земель, не заплатит ни одного медяка в виде подати или налога, под каким бы предлогом они ни взимались. Заносчивый папа пригрозил, что низведет Венецию до положения рыбацкой деревни. Понимая, что армия его недостаточно сильна, для того чтобы без посторонней помощи наложить узду на честолюбие венецианцев, он обратился за помощью к европейским монархам. Он предал отлучению дожа Лоредано, Совет десяти и весь народ Венеции, разрешил захватить их корабли, имущество и забирать или продавать — как кому заблагорассудится — женщин и детей.

В булле, содержавшей отлучение, он потребовал от Венеции прислать ему в назначенный день ключи от нескольких городов.

Вместо того чтобы подчиниться, Совет десяти принял энергичные меры против публикации папской буллы на территории Венеции. Взбешенный папа направил легатов к своим союзникам, требуя ускорить военные действия, и стал готовиться к войне.

Несмотря на свой преклонный возраст, надев каску и латы, он сам возглавил войска.

Одержав ряд легких побед, он захватил Перуджу и Болонью, с триумфом вступил в эти города, предав жителей мечу и огню. Превосходный метод представителя той религии, которая призвана проповедовать мир! «После одержанных побед, — рассказывает историограф Людовика двенадцатого, — святой отец, бряцая доспехами и считая себя по меньшей мере Тамерланом, решил напасть и на остальных повелителей Европы. Семидесятилетний хвастун, которому военные подвиги были так же к лицу, как танцы монахам, объявил войну французам».

В борьбе против слабоумного Людовика двенадцатого он, соблюдая церковные традиции, без стеснения прибегнул к предательству. Он отправил в Геную (уроженцем которой был) своих эмиссаров, чтобы подстрекнуть генуэзцев к восстанию, пообещав им поддержку от имени папы. Генуэзцы, доверившись его слову, подняли мятеж и прогнали французских офицеров. Но Людовик двенадцатый без труда подавил восстание. Тогда Юлий второй, вопреки данному слову, не только не пришел на помощь генуэзцам, а, напротив, со всем рвением помог королю расправиться с мятежниками.

Так первосвященники держат свое слово, если оно не приносит им прибыли.

Мы не будем останавливаться на интригах воинственного папы, вынуждавшего Венецианскую республику уступить апостольскому престолу города, которые она отказалась отдать. Он натравил императора Максимилиана против французского короля, убедив его, что Людовик двенадцатый стремится поработить Италию, а затем предложил свое посредничество в их ссоре. В результате его козней был подписан договор о создании лиги против Венецианской республики, причем ему удалось склонить на свою сторону ряд княжеств, с помощью которых он рассчитывал раздавить Венецию.

В результате Венеция оказалась окруженной одновременно с трех сторон — Францией, Германией, испанскими и папскими войсками, впереди которых попрежнему гарцевал на коне

ЮЛИЙ ВТОРОЙ.

Осуществив свои замыслы — оставив Венеции лишь незначительную часть ее владений,

— Юлий второй внезапно изменил свою политику, обвинил своих союзников в расправе с Венецией, разорвал узы, связывающие его с лигой, и приказал Людовику двенадцатый возвратиться во Францию. Глупый монарх поспешил повиноваться его приказу.

До самой смерти Юлий второй вел непрерывные войны. Вступив в союз с Фердинандом Католиком, он долго боролся против Людовика двенадцатого, который в конце концов отказался быть марионеткой в руках римской курии. Затем, когда французы были изгнаны из Италии, он объявил поход против Испании, вступив в союз со швейцарцами, которые сколотили тридцатитысячную армию. Договор был подписан, но, к счастью для народов, воинственный честолюбец Юлий второй скончался.

Его сразила дурная болезнь, которая уже несколько лет держала его на краю могилы. Тело его давно было покрыто страшными язвами, что не мешало ему иметь любовниц и любовников.

Их борьба за счастье быть фаворитом папы нередко приводила к смертельному исходу. Например, кардинал Павии, льстивший себя надеждой оказаться главным фаворитом, в один прекрасный день был публично обвинен герцогом Урбино, племянником его святейшества, в том, что пытался продать Болонью французам. «Ложь, — ответил кардинал Павии, — клеветник хочет лишить меня милости святого отца».

Кардинал Павии действительно занимал положение главного фаворита в гареме Юлия второго и весьма гордился этим. Герцог Урбино, взбешенный тем, что его намерения разоблачены, поклялся отомстить кардиналу Павии. На следующий день, встретив ехавшего верхом кардинала, он на глазах свиты проломил ему голову шпагой.

Избавившись от соперника, герцог надеялся занять его место в сердце святого отца.

Но расчет не оправдался. Обезумевший от скорби Юлий второй не переставал оплакивать утрату своего любимца, и герцогу Урбино пришлось на некоторое время скрыться.

Мы могли бы привести бесконечное число примеров злодеяний Юлия второго: многие писатели того времени, историки, поэты сатирики мужественно разоблачали в своих произведениях преступные деяния этого изверга, прославившегося неумолимой жестокостью и сверхчеловеческой разнузданностью.

Этот отец всех христиан обходился со своими детьми как настоящий палач: захватывая какой либо город, он с величайшим удовольствием уничтожал не только его защитников, но и вообще всех жителей обоего пола, не принимавших участия в борьбе. Ему доставляло неизъяснимое наслаждение зрелище пожаров, насилий и избиений.

Во время войны Юлия второго с Людовиком двенадцатым римляне осмелились добиваться свободы: они начали изгонять из города своих угнетателей — церковников. Узнав об этом, Юлий во главе огромного отряда, состоявшего из испанцев, поспешил усмирить мятежников. Он перебил около пятнадцати тысяч граждан и, возможно, перебил бы больше, если бы военные действия не вынудили его прекратить это занятие.

Как известно, война с Людовиком кончилась поражением французов, армия короля вынуждена была капитулировать. Но, вопреки договору о капитуляции, большинство солдат было заколото или повешено по распоряжению Юлия. Высокомерие его было безгранично. Даже при самых тяжелых неудачах он больше всего заботился о своей славе. Микеланджело он заказал свою статую для Болоньи и поручил соорудить себе гробницу в Риме.

Вскоре после смерти папы была опубликована сатира, где приводился разговор Юлия с апостолом Петром. Небесный ключник, прежде чем пропустить папу в рай, перечислял его преступления. Список получился длинный. Святой Петр обвинял его в кровосмесительной связи с сестрой и дочерью, в содомии с побочными сыновьями, племянниками, кардиналами. Он называл его клятвопреступником, предателем, пьяницей, вором, убийцей, отравителем и, наконец, объявлял ему, что врата рая заперты для тех, кто заражен болезнью, которая в ту эпоху называлась неаполитанской болезнью.

БОЛЕЗНЬ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ.

Смерть Юлия второго вызвала у римлян не меньший восторг, чем смерть Александра шестого. Они слишком долго страдали от папской тирании и теперь попытались освободиться от церковного ига. Прежде чем кардиналы успели собраться на конклав, в Риме вспыхнуло восстание. Восставшие направили свой гнев против церквей, монастырей и начали их грабить, не щадя ни монахов, ни священников. Но кто может упрекнуть народ, восставший против своих тиранов?

К несчастью, граждане отдали руководство движением в руки аристократов.

Сановники и князья немедленно воспользовались мятежом и захватили власть в свои руки. В результате борьбы двух партий — партии дома герцога Урбино и Колонна — Рим превратился в арену жестокой гражданской войны. Кровь потекла потоком, трупы загромождали улицы, множество замечательных дворцов погибло в пламени. Но вскоре воодушевление сменилось тревогой: восставшие поняли, что они лишь орудие в руках честолюбивых сеньоров, которые ведут истребительную войну во имя своих корыстных целей. Тщетно сеньоры пытались зажечь их сердца — народ остался глух к их призывам, ибо понимал: надо быть безумцем, чтобы верить обещаниям знати и духовенства. Когда спокойствие было восстановлено, кардиналы вышли из своих крепостей и собрались на конклав.

Энергичнее всех оказался кардинал Джованни Медичи, сын Лоренцо Великолепного.

Хотя шансов у него было меньше, чем у остальных, глупейший случай (который верующие, вероятно, сочли божественным знаком) изменил настроение коллегии и дал возможность Медичи получить большинство голосов.

Вот что сообщает историк Варилас о случившемся:

"Не прошло и трех месяцев после того, как кардинал Медичи обосновался в своем дворце во Флоренции, когда пришла весть о внезапной кончине Юлия второго.

Кардинал тотчас принял решение бороться за тиару и отправился в путь. В ту пору его очень мучила дурная болезнь, которую он получил от папы, чьим фаворитом он был. Нарывы мешали ему ходить, ездить верхом, и ему пришлось совершить путешествие в носилках, которые были прикреплены к двум мулам, передвигавшимся шагом. Таким образом он попал в святой город, когда останки Юлия были погребены и конклав уже приступил к выборам. Джованни Медичи приказал открыть ворота Ватикана и занял место среди других кардиналов.

Члены святой коллегии, молодые и старые, энергично отстаивали своих кандидатов.

Все понимали, что борьба будет ожесточенной и выборы затянутся надолго.

Неожиданный инцидент изменил направление умов и положил конец разногласиям.

Несмотря на жестокие страдания, которые испытывал измученный недугом Медичи, он развил бурную деятельность, добывая себе голоса. От резких движений нарывы его прорвались, и невероятное зловоние распространилось в помещении, сделав пребывание в конклаве невыносимым.

Старые кардиналы, испугавшись, что воздух пагубно отразится на их здоровье, обратились за советом к врачам. Врачи ответили, что кардинал проживет не больше месяца, конец его близок, так что де потерпите!

Приговор врачей потряс весь конклав; раздоры тотчас прекратились, и кардиналы единодушно возложили тиару на тридцатисемилетнего Джованни Медичи, провозгласив его первосвященником под именем Льва десятого". Прошло немного времени, и прелаты, уверенные, что они голосовали за умирающего, убедились, что врачи столь же непогрешимы, как и папы. С каждым днем состояние больного заметно улучшалось, и святой отец, предвкушая будущее, мог только радоваться болезни, благодаря которой он взошел на престол апостолов. Разочарованные кардиналы считали выздоровевшего папу предателем, но понемногу досада их улеглась, ибо они отлично знали, что жизнь первосвященника зависит от многих случайностей, нередко имевших место в истории святого престола.

ЛЕВ ДЕСЯТЫЙ НА ПРОДЫРЯВЛЕННОМ КРЕСЛЕ.

Как только силы Льва десятого окрепли, он с роскошью и великолепием отпраздновал церемонию своего избрания. 11 апреля святой отец, облаченный в одежды, усыпанные бриллиантами и рубинами, увенчанный ослепительной тиарой из драгоценных камней, направился в Латеранский храм.

Его сопровождала многочисленная пышная свита; по мнению современных историков, коронация даже самых могущественных императоров никогда не сопровождалась такими почестями.

Римское духовенство, знать, магистры, монашество всех орденов, отряды ремесленников, войска в полном блеске своих доспехов составляли официальный кортеж, окруженный огромной жадной до зрелищ толпой.

На всем пути молодые девушки и дети, одетые в белое, осыпали кортеж цветами и лаврами.

Лев десятый восседал на чистокровном арабском скакуне, покрытом богатой попоной, окруженный кардиналами и ближайшими родственниками, среди которых особенно выделялся командор Медичи в золоченом шлеме, закованный в латы.

Не успел кортеж подъехать к базилике, как пришло известие о кончине архиепископа Флоренции. Папа, прочитав депешу, обратился с довольным видом к командору.

«Милый кузен, рад сообщить вам, — сказал он, специально повысив голос, чтобы его слова услыхала вся свита, — завтра вы покинете ваш пост командора и займете место только что скончавшегося прелата».

Возгласы удивления прошли по рядам папской свиты.

Солдафон, которому папа собирался подарить (и подарил через несколько дней) сан архиепископа, ни разу не совал своего носа в требник, а всю жизнь занимался грабежами, насилием, убийством. Это, конечно, дало ему опыт, чтобы успешно проявить себя на новом поприще.

Посвящение папы совершалось по установленному обычаем церемониалу, но когда наступил момент проверки перед народом — coram populo — мужского пола папы, произошел непредвиденный инцидент.

Его святейшество, полураздетый, восседал на продырявленном стуле, повернувшись спиной к присутствующим; молодой священнослужитель, на которого возложили процедуру исследования, торжественными, медленными шагами направился к папе. Этот неопытный отрок не представлял себе, как жестоко расправляется Венера со своими неосторожными служителями. Взволнованный важностью возложенной на него миссии, сложив руки на груди и благоговейно склонив голову, юноша смиренно приблизился к священной особе. Затем, подняв взор, он застыл на месте, подобно Моисею, когда пред ним предстал господь бог. Но не священный страх сковал юношу. Крик ужаса вырвался из его груди, и он, насколько позволяла ему сутана, ринулся в конец зала, повторяя с омерзением: «Нет, не могу, не могу!» Между тем Лев десятый, восседавший в кресле, очутился в крайне глупом положении.

Наконец он не выдержал и поднялся. Инцидент удалось замять: другой диакон облачил папу в священные ризы, кардинал возложил на его чело тиару, и святой отец, благословив народ, вернулся в Ватикан, где его ждал лукуллов пир, обошедшийся в сумму свыше ста тысяч экю золотом. В нем также принимали участие римские женщины, славившиеся красотой и не очень большой строгостью поведения.

На следующий день первосвященник, вспомнив об унижении, которому он подвергся на продырявленном стуле, и не желая, вероятно, подвергать своего преемника подобному испытанию, аннулировал декретом эту церемонию исследования. Собственно говоря, эта церемония была бесполезна: почти все, кто занимал апостольский трон, дали неопровержимые доказательства своего пола.

ВЕЛИКИЙ ЛИЦЕМЕР.

С восшествием Льва десятого на престол в римской курии произошли довольно существенные изменения. Не то, чтобы Лев десятый был менее распутен, чем его предшественники, но его распутство носило утонченный характер и было облечено в более эстетические формы. Правление его отмечено пышностью и блеском и сопровождалось всеми безумствами, какие жажда развлечений может внушить правителю, преданному только наслаждениям. Он окружил себя красивейшими женщинами, учеными, артистами, художниками. Что касается религии, то он над ней откровенно подшучивал, публично заявляя, что религия — институт, предназначенный для того, чтобы держать народ в узде, но она отнюдь не должна связывать богатых и власть имущих.

Склонный к насмешке, он вдохновенно издевался над простаками, с почтением относившимися к ритуалам богослужения.

Лютер утверждает в своих сочинениях, что Лев десятый отрицал бессмертие души и даже как то, выслушав спор двух искусных богословов, обсуждавших этот коренной вопрос христианства, высказал следующее замечание: «Соображения, приведенные вами в пользу утвердительного ответа, кажутся мне глубоко продуманными, но я предпочитаю отрицательный ответ, потому что он побуждает нас с большим вниманием относиться к нашему телу и сильнее дорожить сегодняшним днем».

В то же время, будучи лицемером, как все священники, и отлично понимая, какую выгоду приносит лживый вздор, который стоит за церковными догмами, Лев десятый издал декрет, предписывавший всем философам, преподававшим в университетах, «вести борьбу с учениями, уклоняющимися от вероучения церкви и утверждающими, что душа так же смертна, как и тело, и мир вечен». При этом папе необычайно расцвели науки, искусство и литература. Рафаэль, Микеланджело, Корреджо, Ариосто и другие придали эпохе небывалый блеск. Не следует, правда, преувеличивать роль Льва десятого. Все эти знаменитые люди прославились еще до того, как он вступил на престол; на его же долю выпало счастье быть современником великих людей. Он сумел использовать их многообразные таланты для собственной славы — в этом его единственная заслуга.

Многие факты свидетельствуют в то же время о том, что сам Лев десятый был человеком недалеким и ограниченным. Взять хотя бы его декрет, направленный против свободы печати.

Декрет указывал на тяжелые для религии последствия, которые повлекли за собой книгопечатание и жажда просвещения, внезапно овладевшая умами.

Далее папа ограничивал свободу писателей следующими пунктами. Все труды, предназначенные к опубликованию, проходили предварительную цензуру: ни одна книга не могла быть напечатана, не получив одобрения папского викария, или «хозяина святого дворца».

Таким образом, плоды человеческой мысли — философские, литературные произведения — были отданы на суд невежд, знакомых только с книгами священного писания; невежество этих господ ни с чем не сравнимо, и им то вменялось в обязанность запрещать и проклинать все, что хоть как то противоречило нелепейшим басням, на которых держалась религия.

Непослушному художнику или писателю грозило отлучение. «Отлучение? Экая глупость, — возразит читатель. — Не так уж оно страшно». Однако не улыбайтесь презрительно, а дочитайте до конца. «Виновные, — гласит декрет, — будут отлучены как еретики».

А мы знаем, что отлучение еретиков от церкви означало сожжение их заживо.

Вот как Лев десятый покровительствовал наукам и искусствам!

Папа, которого прославляли за щедрость по отношению к художникам, кроме того, тратил огромные суммы на развлечения. Женщины стоили ему очень дорого: помимо обычных преподношений он устраивал в их честь пышные празднества. Он содержал в Ватиканском дворце шутов, комедиантов, танцовщиц, музыкантов, осыпая их благодеяниями; чтобы развлекать папу, кроме спектаклей всякого рода устраивались скачки лошадей или буйволов. Страстный охотник, он обставлял охоту со всей роскошью и изысканностью церковника. Если охота была удачной, он щедро награждал всех, кто находился возле него. При неудаче несчастный, попавший ему под горячую руку, рисковал не только свободой, но и жизнью. Такое веселое времяпрепровождение пагубно отразилось на делах римской церкви. К тому времени, когда был созван Латеранский собор, папская казна была опустошена. Обрушившись жестокой буллой на книгопечатание, Лев десятый на этом же соборе опубликовал буллу в пользу ростовщичества. Разумеется, его благосклонность к этому ремеслу не была бескорыстна. В ту эпоху церковь сама являлась крупнейшим ростовщиком, и булла облегчала ей финансовые операции; увеличивая проценты в пользу ростовщиков, этот указ требовал вносить половину процентов в папскую казну.

Лев десятый спекулировал на бедности и нужде своих подданных. Он заставлял бедняков оплачивать его роскошь, вынуждая их обращаться к услугам ростовщиков.

ТРАГЕДИЯ ПОСЛЕ ВОДЕВИЛЯ.

На последнем заседании Латеранского собора Лев десятый потребовал, чтобы кардиналы проголосовали за чрезвычайную десятину, которая предназначена на войну с турками. Просто невозможно понять, как старое, уже давно использованное средство могло принести успех: сколько раз уже верующие жертвовали деньги на фантастические походы, и их даже не ставили в известность, на что эти деньги были израсходованы. Послав своих сборщиков, Лев десятый правильно рассчитал, что глупость и легковерие христиан неистощимы.

Это происходило в то время, когда Франциск первый, одержав крупную победу над швейцарцами, союзниками святого престола, прибыл в Болонью для переговоров об условиях мира с папой. Тщеславный Лев десятый, желая поразить французского короля, расточал деньги, собранные его агентами.

Пиры сменялись пирами. В свите короля было множество прелестных дам, составлявших, так сказать, его походный гарем. Лев десятый, как ценитель прекрасного пола, открыто ухаживал за красивыми француженками, и возлюбленные монарха не смели отказывать богатому, расточительному и гостеприимному хозяину.

К тому же, как добрые христианки, они добросовестно выполняли свой долг перед религией: принадлежать наместнику господа — разве это не то же самое, что и самому господу?

Беспечный первосвященник не скрывал своих галантных похождений.

Франциск первый знал о них, но вовсе не испытывал досады, а, напротив, считал себя польщенным, и его уважение к главе христианского мира возросло еще больше.

Скоро, однако, Льву десятому наскучили его легкие победы, вернее, любовь его сосредоточилась на одной, и это чувство приняло характер подлинной страсти.

Мария Годен, покорившая сердце ветреного первосвященника, была наделена небывалой красотой; перед ее очарованием трудно было устоять. Она блестяще использовала любовь первосвященника и дорого обошлась папской казне.

Возвратившись с Франциском во Францию, эта христианка увезла с собой больше денег, чем отряды неверных. А перед отъездом первосвященник преподнес ей на память кольцо баснословной цены, так называемый «Бриллиант Марии Годен».

Как видите, папа распорядился собранными со всей Европы деньгами так же, как и его предшественники.

После отъезда короля у Льва десятого почти ничего не оставалось из того, что принесла ему его авантюра. Опасаясь вновь увидеть свою казну пустой, он, не колеблясь, решил забрать у своих кардиналов не только драгоценности, но и дворцы и поместья.

Кардиналам пришлось подчиниться — против силы не пойдешь. Но они были глубоко оскорблены: тому, кто сам привык грабить, особенно унизительно оказаться в положении ограбленного.

Трое из них: Альфонсо Петруччи и два ею брата, у которых папа отнял Сиену, организовали покушение на Льва десятого, остальные кардиналы охотно примкнули к заговору. Было решено подкупить папского хирурга, чтобы тот отравил Льва десятого.

Неизвестно, по каким причинам, но папа переменил врача. Испуганные кардиналы отказались от участия в заговоре, а некоторые из них для большей безопасности даже покинули Рим. Спустя некоторое время Петруччи, убедившись, что папа ни о чем не подозревал, решил сам покончить с ним и заколоть его кинжалом. Он имел неосторожность раскрыть свои планы некоторым коллегам. Каким то образом папу и теперь заблаговременно предупредили. Письма Петруччи, в которых излагались планы жестокой мести, были перехвачены.

Несмотря на то что остальные кардиналы не принимали на этот раз участия в заговоре и давно в страхе покинули Рим, Лев десятый решил расправиться и с ними.

Он написал дружеское письмо и отправил грамоту, гарантировавшую неприкосновенность, если кардиналы вернутся в Рим.

Большинство из них имело глупость поверить его словам.

Тотчас по приезде они были арестованы. Некоторых из них задушили вместе с Петруччи, других отравили.

ЯРМАРКА ИНДУЛЬГЕНЦИЙ.

Жестокость, деспотизм и распутство Льва десятого довольно скоро вызвали сильное недовольство. Оно начало обнаруживаться не только в Италии, но и во всей Франции, Испании, Англии, Германии, Швейцарии.

Видя рост оппозиции, папа не нашел ничего другого, как удариться в еще большую роскошь, стремясь затмить всех остальных повелителей Европы. «Ах, вот оно что, — говорил он, — они про меня говорят, что я кичливый тиран, деспот; искусство для меня лишь орудие моего тщеславия. Прекрасно. Так я обещаю вам, если господь продлит мне жизнь, мы прославимся на весь мир великолепием наших празднеств, нашими пирами, которые по обилию и роскоши затмят все, что было до сих пор».

Но для этого нужны были деньги, много денег. Не мог же папа ежедневно продавать красные шапки и убивать новых кардиналов — дело кончилось бы тем, что никто не захотел бы вступать на это поприще!

Тогда Лев извлек на свет божий старую таксу преступлений, составленную некогда Иоанном двадцать вторым, которая уже давно покрылась пылью в папских архивах. Он изменил в ней несколько пунктов, прибавил новые и, приказав отпечатать в огромном количестве экземпляров, распространил по всей Европе. Папа извещал христиан о том, что за деньги дает отпущение грехов, даже таких, как насилие, прелюбодеяние, кровосмешение, содомия, скотоложество, убийство и т. п.

Затем его святейшество провозгласил новый поход против турок. Но это было уже слишком! И папские сборщики вернулись изо всех стран с пустыми руками.

Чтобы изыскать средства, Лев десятый принял чрезвычайные меры, тем более что на него стали наседать кредиторы. По традиции он прибегнул к продаже индульгенций.

Дело было очень искусно организовано с коммерческой точки зрения. В каждой провинции в церквах и монастырях назначили особых агентов для торговли милостями Христа. Там продавались индульгенции в любом количестве для живых и мертвых.

Кроме того. Лев десятый мобилизовал целые полчища доминиканцев, которые обходили города и села и навязывали населению грамоты, содержащие отпущение грехов.

Вот текст одной из них. Мы воспроизводим ее по подлинным документам.

"Да простит вас господь наш Иисус Христос, принявший смерть на кресте за грехи ваши. Я властью Иисуса Христа, блаженных апостолов святого Петра и святого Павла и властью нашего святого отца освобождаю вас от всех церковных нарушений, совершенных вами; от всех грехов, проступков, излишеств, как бывших, так и будущих, как бы они ни были велики. Да будете вы причастны к святым подвигам воинствующей церкви нашей. Я приобщаю вас к святым таинствам, к чистоте невинности, равной чистоте крещеного новорожденного; и да будут врата ада закрыты для вас и врата райского блаженства откроются вам после вашей смерти.

Аминь".

Эту формулу можно назвать попросту идиотской, но она не столь непристойна, как формула одного торговца индульгенциями, промышлявшего в Саксонии.

Мы имеем в виду знаменитого Иоанна Тецеля. Для того чтобы привлечь покупателей, этот шарлатан, приводя длинный список грехов, заканчивал следующими словами: «Да, братья мои, его святейшество облек меня большой властью, по одному голосу моему врата небес отворяются даже перед такими грешниками, которые испытывали вожделение к святой деве, чтобы оплодотворить ее».

Покупатели толпами стекались отовсюду к Иоанну Тецелю. Он продавал им отпущение грехов по разным ценам, в зависимости от их категорий. Некоторые из этих индульгенций, называвшиеся «личными», давали их владельцу право выкупить девяносто девять раз в году преступления десяти человек по своему выбору. Он продавал также право на освобождение из чистилища душ, количество которых равнялось числу посещений церкви в течение суток между первым и вторым днями августа.

По самым доступным ценам Иоанн Тецель сокращал на сорок восемь тысяч лет пребывание в чистилище молящихся, посещавших церковь святого Себастиана, и на четыре тысячи лет тем, кто в определенное время года совершает паломничество в храмы, посвященные богоматери.

Наконец — и это поистине гениальная выдумка! — Тецель за немалую сумму продавал обещание уговорить богоматерь лично явиться к доброму христианину перед тем, как он испустит дух, чтобы унести его душу в приют блаженства.

В течение короткого времени Лев десятый вновь скопил баснословные суммы; да и его агенты немало заработали, торгуя индульгенциями.

Больше всего доходов приносила булла, разрешавшая разбойникам безнаказанно предаваться их почтенному ремеслу при условии отдавать папе часть награбленного.

Если же рыцари большой дороги вносили регулярный взнос, им разрешали преступления покрупнее и давали полное отпущение грехов. Кроме того, индульгенция обеспечивала им безнаказанность в этом мире и вечное блаженство в потустороннем.

Уверяют, что бандиты весьма точно выполняли свои обязательства в отношении Льва десятого. Соглашения между папой и грабителями разрешали обирать вдов и сирот, вымогать деньги у беззащитных людей, захватывать чужое наследство, подделывать документы и завещания и даже грабить церкви и монастыри.

Доминиканцы носились по Европе, ревностно исполняя свою миссию: они убеждали христиан, что лучше умереть от голода в этом мире, чем упустить случай купить себе блаженство в загробном. Сами монахи жили превесело: днем играли в кости или карты, а по ночам бушевали в кабаках и публичных домах. Вот что рассказывает набожный историк той эпохи о монахах, торгующих индульгенциями:

«Полюбуйтесь на этих воров, присланных папой, посмотрите, как они высасывают соки из бедного народа! Они бродят по горам и долинам, вымогая у простых людей последний грош. Чтобы им было спокойнее, они договариваются со священниками. „Собери ка своих гусей, — говорят они, — ощиплем их вместе и пух поделим пополам“. И эти мерзкие священники — развратники, пьяницы и торгаши — сговариваются с монахами и обирают идиотов, опустошающих свои кошельки ради спасения душ из чистилища… О господи, кто же опишет все низости, совершаемые доминиканцами, и эту бесстыдную торговлю индульгенциями!» Успех окрылил монахов и священников — агентов торгового дома «Лев десятый и Ко» (компания состояла из любовников, куртизанок и побочных сыновей его святейшества).

Агенты становились изо дня в день все наглее, бесстыднее и навязчивее. Папе совсем не надо было подгонять их. Доходы были пропорциональны количеству проданных пергаментных бумажек. Европа превратилась в гигантскую ярмарку индульгенций.

Не следует думать, что успех торговли был связан с благочестием верующих.

Напротив, большинство покупателей усматривало в индульгенции возможность безнаказанно совершать преступления. Ведь указ Льва десятого гласил, что «первосвященнику в качестве наместника святого Петра и Иисуса Христа дано непререкаемое право… отпускать любую вину и любой грех — он отпускает вину таинством покаяния, а кару на земле заменяет индульгенциями». Перспектива безнаказанности, разнузданное поведение монахов, торгующих грамотами, — все это повлияло на моральный уровень христиан.

ЛЮТЕР И ЛЕВ ДЕСЯТЫЙ.

Несмотря на общую подавленность и отупение умов, нашлись люди, которые храбро сражались с папством, пытаясь вырвать народ из под власти церкви, погрязшей в разврате, ханжестве и грехах. Как бы ни были тщетны усилия реформаторов, среди которых выделялся тогда Лютер, мы все же должны воздать должное их мужеству, ибо, вступив в борьбу с римской церковью, они рисковали жизнью. В 1510 году, во время понтификата Юлия второго, монах августинского ордена Лютер был отправлен с поручением в Рим.

«Я был свидетелем таких безобразий, — говорит он в одном из своих сочинений, — что с того времени принял решение посвятить свою жизнь уничтожению папства, искоренению лжи, которая осквернила религию из за корыстолюбия священников и безнравственности пап».

Вернувшись из города апостолов, Лютер бесстрашно выступил против папской непогрешимости:

"Народы, слушайте, я хочу показать вам подлинное лицо вашего угнетателя — папы.

Я пришел во имя Иисуса Христа и взываю к вам: не покоряйтесь папе, всадите нож в его сердце, считайте всех его приверженцев разбойниками, будь они короли или императоры. Будь я главой империи, я связал бы в один узел и папу, и его кардиналов и кинул бы их в Тибр. Пусть искупаются! Вода вылечит этих свиней, она принесет пользу их тушам, изъеденным позорными болезнями. Я клянусь вам в этом, и пусть спаситель будет тому свидетелем". Уже это выступление предвещало ту жестокую, кровавую, беспощадную войну, которую впоследствии с неслыханным упорством вели два противоположных лагеря — католики и реформаторы. У первых было оружие тюрьмы, пытки, к их услугам была инквизиция, они опирались на невежество народа, привыкшего видеть в папе божьего наместника. У противников римской церкви не было иного оружия, кроме слова: им пришлось призвать на помощь все свое красноречие, чтобы проповедь их стала понятной народу, заговорить всем доступным языком, не страшась вульгарных, а порой и просто циничных выражений, чтобы вложить в невежественные, отупевшие от суеверий умы нравственные представления о жизни.

Таким был ораторский метод проповедников той эпохи. Любопытным примером служат выступления Томаса и Оливье Майяра — правоверных клириков, которых никак нельзя заподозрить во враждебном отношении к церкви и религии.

«До каких же пор вы, нечестивые священники, будете позорить нас распутством и грехом?! — восклицал монах Томас с амвона церкви в Бордо. — Когда вы перестанете набивать ваши утробы всякой снедью и хмельными напитками? Долго ли вы еще будете обворовывать бедняков, укладывать потаскух на свое ложе?.. Я знаю, вам наплевать, что люди подыхают с голоду у ваших дверей, в то время как вы бесстыдно торгуете святым причастием, поглощаете добро вдов и сирот под предлогом спасения душ из чистилища. Будь вы прокляты, дьяволы, соблазнители молодых девушек и женщин, которых вы призываете к исповеди, чтобы ввергнуть их в грех. Будь вы прокляты, священники, люциферы, осмеливающиеся затемнять умы человеческие и вводить в соблазн несовершеннолетних вашим грязным сластолюбием. Позор вам, превратившим дома свои в блудилища!..» Оливье Майяр, бывший проповедник Людовика одиннадцатого, еще резче разоблачал церковников:

"Я долго наблюдал, как аббаты, священники, монахи и прелаты набивают свои сундуки, расхищают церковное имущество, подобно ночным громилам грабят добрых христиан; я видел, как сутаны, клобуки и рясы проводят дни и ночи в публичных домах, предаваясь распутству. Каноники и достопочтенные клирики содержат места разврата, продают вино, оплачивают сутенеров и потаскух. Видел не раз клириков переодетыми в солдатскую одежду или в костюмы щеголя, с модной бородкой, прогуливающимися с веселыми девицами. Я знал епископа, который ежедневно заставлял голых девушек подавать ему ужин для возбуждения аппетита. Я знал и такого, который содержит у себя целый гарем подростков… Перед тем как предаться позорному сластолюбию, этот развратник вытряхивал из кошелька серебряные монеты, заставляя подростков драться друг с другом.

Как это ни гнусно, существуют еще более постыдные вещи. Некоторые епископы раздают приходы только тем священникам, мать, сестра, племянница или родственница которых заплатила за приход своей честью.

Отвечайте же, гнусные епископы и священники, неужто евангелие проповедует вам: блаженны продажные? Блаженны пьяницы и сутенеры? Блаженны те, кто добивается высоких должностей, подло прислуживая? Ступайте к дьяволу, мерзавцы! Как осмелитесь вы в час вашей смерти предстать перед ликом Христа — охмелевшие от вина, с награбленным вами золотом, в окружении блудниц, ваших сожительниц, племянниц и прочих жертв ваших грязных наслаждений? Будь проклята вся ваша свора шарлатанов, мошенников, вымогателей!

Я знаю, заклеймив ваши преступления, я рискую быть убитым из за угла, как это не раз случалось с теми, кто пытался преобразовать капитулы и монастыри. Но страх перед вашим кинжалом не заткнет мне рта, не заглушит моего гнева. Я не буду молчать и скажу вам всю правду.

Выходите же, женщины, продающие свое тело сановникам и монахам, выходите, пьяницы и воры!..

Пожалуйте ка сюда, монахини, заполняющие погреба и подвалы монастырей трупами новорожденных! Какой приговор вы услышите, когда дети назовут своих отцов и палачей? Неужели огненный дождь не испепелит эти обители, как некогда он испепелил Содом и Гоморру? Неужели священников и епископов не поглотит земля?..

Да, братья мои, близится час, когда господь свершит строгий и праведный суд над сворой тунеядцев, паразитов, блудодеев, грабителей, воров и убийц!" Падение нравов бросалось в глаза с вопиющей очевидностью. Лютер смело обрушился на развращенность римской курии. Тезисы, в которых он нападал на исповедь, чистилище и индульгенции, были вывешены у входа в церковь. Доминиканцы несколько раз пытались убить августинского монаха, но его тщательно охраняли. Папа был вынужден искать другое средство для расправы с опасным противником. Потребовав, чтобы Лютер явился в Рим и там изложил свою доктрину, он написал курфюрсту Саксонскому, чтобы тот выдал его римскому легату в Германии.

К счастью, курфюрст не дал себя одурачить лицемерным смирением святого отца и догадался о преступном замысле. Он ответил папе, что реформатор может быть подвергнут допросу у себя на родине так же, как и в Риме. Льву десятому ничего не оставалось, как направить своих знаменитых богословов на процесс Лютера.

Лютер немедленно воспользовался предоставленным ему случаем торжественно защитить свои взгляды. Перед тем как отправиться на суд в Аусбург — город был выбран папой, — он позаботился об императорской охранной грамоте.

Поначалу представители римской курии пытались склонить монаха на сторону первосвященника, соблазняя его всяческими почестями, богатством, лишь бы он публично покаялся перед его святейшеством. Убедившись в его неподкупности, эмиссары Льва десятого перешли к угрозам. Но реформатор остался непоколебим, заявив, что никакие соображения не заставят его изменить ни одной строчки из того, что им написано.

Кардинал легат, видя его упорное сопротивление и понимая, что необходимо как можно скорее покончить с расколом, решил арестовать Лютера.

Догадавшись о его намерении, августинский монах (помня о судьбе сожженного Гуса) рассудил правильно: не полагаясь на охранную грамоту императора, он бежал из Аусбурга и тем самым избежал трагической судьбы первых апостолов Реформации.

В то время как учение Лютера, пробуждая совесть народов, стремительно распространялось по Европе, папа предавался развлечениям, не понимая важности происходившего. Он пропустил момент, когда власть первосвященника была поставлена на карту. Число приверженцев Лютера росло с каждым днем. Множество сеньоров, чьи земли были захвачены папой, встали под знамя реформатора, не желая иметь пастыря, думавшего только о взыскании налогов.

Новые идеи распространялись широко и быстро. И наконец Лев десятый, несмотря на свою беспечность, испугался не на шутку. Он перечитал сочинения, в которых он подвергался резким нападкам, но не взял на себя труд ответить на них. Это была крупная ошибка, ибо его декларация в ту пору еще могла найти какой то отклик у верующих. Постепенно авторитет папы падал все ниже и ниже, и, соответственно, возрастал авторитет его противника. Поняв наконец опасность, Лев десятый решил действовать энергичнее, но время уже было упущено.

Он направил Карлу пятому послание с просьбой арестовать Лютера и предать его суду инквизиции. Совершив столь решительный поступок, папа вновь погрузился в удовольствия и спокойно ожидал ответа императора, полагая, что нет ничего более легкого, чем арестовать взбунтовавшегося против церкви монаха. Каково же было его негодование, когда в ответном послании Карл сообщил, что при всем желании быть полезным его святейшеству он не может посягнуть на свободу монаха, принимая во внимание состояние умов в Германии, где проповедь реформатора нашла множество сочувствующих.

Карл опасался вызвать междоусобную войну или, во всяком случае, недовольство влиятельных князей, в чьей поддержке он нуждался. В то же время, как всякий заправский император, он не мог не оказать услуги первосвященнику, когда речь шла о подавлении свободной мысли, хотя бы в ее зародыше. И могущественный император пообещал созвать сейм, на котором, как он надеялся, Лютера осудят. В ожидании сейма он просил папу провозгласить еще раз анафему против вождя Реформации, дабы устрашить сеньоров и добиться осуждения.

Святой отец имел неосторожность последовать совету императора.

Лютер воспользовался текстом этой анафемы и разразился самой неистовой речью, закончив ее следующими словами:

«Подобно тому, как сжигают мои труды в Риме, я предаю огню буллы и декреталии этого князя тьмы и заклинаю всех людей прийти мне на помощь, чтобы бросить в тот же костер Льва десятого и его апостольский трон со всеми кардиналами святой коллегии».

Попросив принести ему жаровню, он в присутствии бушевавшей народной толпы сжег папскую буллу о его отлучении.

Таким образом, проклятие святого отца вызвало восторг у его противников, ибо простой монах, осмелившийся публично уничтожить декрет первосвященника — дерзость, которую не позволил бы себе ни король, ни император, — заслуживал восхищения.

Карл пятый явился на заседание сейма, чтобы выполнить обещание, данное Льву десятому. Римскому легату, представителю обвинения было поручено следить за тем, чтобы грозный враг папства не ускользнул, даже если он публично покается.

Друзья Лютера сильно встревожились и заклинали его не испытывать лицемерие папских эмиссаров.

«Я знаю, — ответил он им, — какой опасности я подвергаюсь, но я всуну руку в горло этих дьяволов, переломаю им зубы и буду исповедовать учение божье». Его сопровождал конвой из ста отлично вооруженных людей. Близ Вормса Лютера встретила восторженная толпа, и его прибытие в город, в котором уже собрались судьи, носило характер триумфального шествия. Энтузиазм, с которым встретили Лютера, привел его врагов в уныние, как ни старались они скрыть это. А их ненависть явно обнаруживалась в том пристрастии, с каким они его допрашивали.

Мы питаем к лютеранству, кальвинизму и прочим бесчисленным разновидностям протестантства не больше симпатии, чем, скажем, к католичеству. Все религии, какого бы бога они ни провозглашали — Яхве, Христа, Будду, Вишну, Индру или любого другого, вплоть до идолов, которым поклоняются дикари, — стремятся поработить человека. Все они одинаковы. Но мы должны признать, что в первые годы Реформации новое движение было почти исключительно народным и нанесло сокрушительный удар теократической тирании. Правда, впоследствии протестанты застыли, не продвинулись ни на шаг вперед и погрязли в предрассудках, которые основатель их религии, будучи столь же робким реформатором, сколь и мужественным борцом, считал нужным сохранить.

Сам Лютер был, по существу, консерватором. За его горячими речами скрывались весьма умеренные устремления, но тем не менее он помимо своей воли, ниспровергая папский абсолютизм, возрождал свободу человеческой мысли.

На все вопросы римского легата Лютер отвечал твердо: он не только не отказывается от своих взглядов, но готов защищать их публично. Предложение его было отклонено. Представители сейма не были столь наивны, чтобы дать реформатору вновь восторжествовать. Легат заявил, что поведение Лютера оскорбительно для церкви и огласка прений только усилит позор, нанесенный ей; обвиняемый обязан оправдаться перед своими судьями. После того как новые попытки уговорить Лютера ни к чему не привели — реформатор твердо стоял на своем, — обвинители опять пустили в ход старый прием: они пообещали ему бенефиции и кардинальскую шапку.

Но ни обещания, ни угрозы не поколебали упрямца.

Бессильные посягнуть на свободу и жизнь знаменитого монаха, опасаясь вызвать открытый мятеж, судьи приняли решение изгнать его из пределов империи.

Чтобы предохранить Лютера от покушения, друзья встретили его, когда он возвращался из сейма, и тайно перевезли в один замок, где он и прожил почти год.

Речь его смолкла, но его сочинения продолжали начатое им дело. Короли, знать, кардиналы, епископы, монахи объединились в священный союз и железом, огнем, ядом боролись с врагом, угрожавшим навсегда подорвать их власть.

В разгар событий Лев десятый по прежнему избегал всего, что могло помешать ему наслаждаться жизнью. Такое равнодушие папы в сложной обстановке, требовавшей от католической церкви напряжения всех сил, вызвало естественное негодование его сторонников. Папу обвиняли в слабости, трусости, в недальновидности, упрекали за бездумную светскую жизнь, которую он продолжал вести, за охоты, концерты, спектакли, банкеты и прочие развлечения.

Лев десятый ни на что не обращал внимания. Когда депутация дворян явилась к нему с настойчивой просьбой стряхнуть с себя апатию, он отделался шутками и пригласил всех принять участие в пиршествах. Незадолго до осуждения Лютера на Вормсском сейме во Флоренции умер брат Льва десятого Джулиано Медичи, оставивший единственным наследником огромных богатств своего побочного сына. Тогда же папа женил своего племянника Лоренцо Медичи на молодой французской принцессе; свадьба была отпразднована с большой пышностью в Париже. Бедный народ и на сей раз оплатил издержки. Принцесса вскоре умерла от родов, оставив дочь, которая снискала впоследствии столь печальную славу, — Екатерину Медичи. Лоренцо ненадолго пережил свою жену и умер 29 апреля 1519 года.

Папа остался единственным представителем — по мужской линии — старшей ветви Медичи. Это было тяжелым ударом для Льва десятого. Все его усилия скопить большие богатства для своего рода оказались бесполезны. Честолюбивые замыслы покинули его. Может быть, еще и поэтому Лев десятый с удвоенной горячностью предался развлечениям.

Страсть к охоте, о которой мы уже упоминали, проявлялась у него еще неистовей.

Можно с уверенностью сказать, что охоту на оленя или вепря он в глубине души предпочитал созерцанию высоких творений. Если зверь уходил, он тут же на месте, распаленный гневом, порол несчастного егеря до тех пор пока тот, окровавленный, не валился на землю. В случае удачи егеря осыпали щедротами. Не меньше он любил и изысканный ужин в Ватикане. За новый способ приготовления рагу ценитель тонких блюд награждал высокими чинами. Стол Льва десятого обслуживали четыре специалиста, занимавшиеся изобретением новых яств. Благодаря их стараниям человечество познакомилось с рецептом особенных сосисок, нашпигованных мясом павлина. Один стол папы обходился христианам в семь миллионов в год!

В папских празднествах участвовали сотни шутов, актеров и поэтов, забавлявших его святейшество стихами и непристойными комедиями.

Красивые девушки и юноши, искушенные в распутстве, услаждали достопочтенных гостей. Папа подбирал их после тщательного изучения их свойств и способностей.

Словом, оргии Льва десятого ни в чем не уступали оргиям Борджиа. Беспечный первосвященник развлекался до самой смерти. Умер он внезапно (1 декабря 1521 года), без каких либо видимых причин. Доктора подозревали отравление.

МИЛЛИОНЫ ЖЕРТВ.

Прежде чем перейти к следующему папе, мы остановимся на одном кровавом эпизоде из времен понтификата Льва десятого.

Датский король Христиан долго, но тщетно пытался завладеть Швецией. После посвящения Карла пятого в императоры Тролле, архиепископ Упсальский, был изобличен в предательстве и его изгнали из Швеции — кара отнюдь не суровая для такого преступления.

Прелат сразу же стал открыто интриговать в пользу короля Христиана. Получив крупное вознаграждение от датского короля, святой отец, не утруждая себя раздумьем, опубликовал отлучительную буллу против шведов и предложил императору отправить армию на помощь Христиану. Карл пятый поспешно откликнулся на предложение: подавлять народ — его кровное дело, и он не мог отказаться: корона обязывает!

С благословения папы и Карла пятого Христиан собрал войска и осадил Стокгольм.

Но шведы под предводительством Стена Стуре — правителя Швеции — оказали мужественное сопротивление и обратили противника в бегство. Дело в том, что Христиан, сгорая от нетерпения, не дожидался войск, которые по просьбе святого отца обещал ему Карл пятый, и довольствовался лишь моральной поддержкой своих могущественных союзников. Но как только императорские войска прибыли в его лагерь, он возобновил военные действия. Однако после удачной атаки противника, не рискуя больше испытывать судьбу, он по совету папских прелатов, которые его сопровождали, решил стать на путь вероломства. Он стал добиваться встречи со Стеном Стуре и согласился прибыть для переговоров в Стокгольм в сопровождении небольшого конвоя, если ему выдадут несколько отобранных им заложников в качестве гарантии его безопасности.

Предложение было принято. Едва заложники — шведские сенаторы и представители власти — прибыли к королю, он велел их связать и объявил, что заложников повесят у стен города, если Стокгольм не будет сдан.

В подкрепление угрозы он двинулся с войсками к городу и осадил его. Возмущенные вероломством, шведы героически сражались, выдерживая осаду многочисленных наемников Христиана. Но в одном из боев Стен Стуре был убит; после смерти доблестного вождя шведы пали духом и сдались.

Христиан торжественно вступил в город, причем в его свите находились несчастные пленники, которых он предательски захватил. На следующий день он созвал на коронационные торжества всех вельмож королевства, сенаторов, епископов и прелатов. Эти господа готовы всегда петь хвалебные гимны любому победоносному бандиту. После церемонии посвящения он устроил в замке пиршества для командиров своей армии, длившиеся целый месяц. В течение всего этого времени солдатам было разрешено насиловать женщин и девушек.

Вполне понятно, что население не могло оставаться спокойным. Папские нунции и гнусный Тролле советовали королю принять энергичные меры для предупреждения восстания. Меры были простые — предать суду и смертной казни множество граждан, чтобы терроризировать остальных.

Христиан нашел идею блестящей. Ввиду того что Лев десятый объявил в своей булле всех шведов еретиками — а ересь являлась смертным грехом, — король составил список граждан, влияния которых он больше всего опасался. От имени святого отца он приказал арестовать их и предать суду комиссии, составленной из священников инквизиторов.

В назначенный для казни день все улицы Стокгольма были запружены солдатами, которым дали приказ убивать на месте всех, кто посмеет показаться у ворот или у своих окон.

Осужденных казнили на площади. Их было, по словам одного очевидца, девяносто четыре человека. Всех их обезглавили.

На следующий день топор сменила виселица. Среди казненных оказались самые видные граждане страны, незнатные дворяне, бургомистры, горожане и даже простые зрители, смело выражавшие свое возмущение. В тот день число жертв дошло до двухсот.

Но все это было только прелюдией. В течение недели казни продолжались непрерывно.

Во избежание однообразия способ казни ежедневно меняли. Священники, главные организаторы стокгольмской кровавой расправы, предложили Христиану прекратить расправу лишь после того, как была истреблена четверть населения. Но и тогда они обратили внимание Христиана на то, что святой отец отлучил не только жителей столицы, но и все население Швеции, а следовательно, жители остальных городов тоже должны понести наказание за ересь.

Это послужило сигналом к новой серии убийств. И в других частях королевства люди умирали на виселице или на эшафоте.

И все же Христиану далеко было до испанских священников, свирепствовавших в Мексике и руководствовавшихся буллой того же Льва десятого.

Если в Швеции было перебито несколько тысяч человек, то в Мексике служители религии передушили несколько миллионов индейцев; на церковном жаргоне это называлось евангелизацией туземцев.

УБИЙСТВО В ТРЕХ АКТАХ.

Кардинал Адриан, выбранный первосвященником после смерти Льва десятого, был полной противоположностью своему предшественнику. Этот скромный, простой, даже немного наивный человек искренне попытался исправить нравы папского двора.

Принять тиару, обладая такими качествами, столь же рискованно, как войти ягненку в клетку с тиграми.

Вопреки установленным обычаям Адриан удовлетворился тем, что прибавил к своему имени цифру "6".

До того как обосноваться в Ватикане, он жил в Испании и приобрел там много врагов. Когда он высадился в Генуе (а город после войн Карла пятого лежал в развалинах), прелаты, явившиеся на церемонию целования папской туфли, просили отпущения грехов за участие в распрях, которые привели к разрушению города. Папа отклонил просьбу, сказав им: «Я этого не сделаю, ибо не могу да и не хочу».

После Генуи Адриан остановился в Ливорно, где его встретили одетые весьма фривольно епископы. Святой отец с укоризной отметил их модные бородки и усы на испанский манер и предложил им расстаться со светскими украшениями, не показываться на балах и спектаклях при шпаге и с кинжалом у пояса.

Подобная критика была не по душе прелатам и вызвала сильное раздражение против новоизбранного первосвященника.

Прибыв в Рим, где шли приготовления ко дню его коронации, Адриан тотчас приостановил работы, запретил сооружение в его честь арок и даже распорядился сломать одну из них, еще не законченную, на которую уже истратили более пятисот дукатов золотом.

«К народным деньгам надо относиться бережливо», — ответил он прелатам, не привыкшим к такой скаредности.

Тотчас же после церемонии интронизации он созвал членов святой коллегии обсудить срочные меры против растущего зла.

Положение, действительно, было более чем критическое: деяния церковников известны всем; финансы церкви исчерпаны; Германия и Швейцария полностью откололись от Рима; к Реформации день за днем примыкают новые сторонники; папским областям угрожает вторжение герцога Феррарского, и, наконец, весь Апеннинский полуостров находится в бедственном положении после войн императора Карла с Франциском первым.

Никогда еще церкви не угрожала столь большая опасность. Она находилась на краю пропасти, и надо было принимать крайние меры, дабы предотвратить народное восстание против католической церкви. Адриан начал с того, что запретил монахам продавать индульгенции; отменил и сократил различные подати и налоги; запретил передачу бенефициев по наследству; пытался пресечь продажу должностей и запретил их совместительство.

Словом, сделал все, чтобы его возненавидели церковники. Желая показать личный пример, он отказал своему племяннику в присвоенном ему почетном звании. Но этим он вызвал еще большее возмущение среди священнослужителей.

Задача оказалась непосильной. Кардиналы и офицеры его двора бешено противились всем его указам. Оправдывая свое неповиновение, они ссылались на укоренившиеся привычки клириков и добавляли, что первосвященнику следует бороться со всякими вредными учениями, полными безверия и свободомыслия, ибо они порождают беспорядок и являются смертельными врагами религии; свою власть он обязан употреблять только во имя торжества креста.

Адриан энергично возражал против подобных доводов, но, убедившись в полном разложении церкви, пал духом и принял благородное решение. Он созвал своих кардиналов и обратился к ним со следующими словами: «Вы все являетесь преступниками! Во всем христианском мире нет ни одного священника, который не был бы распутником, вором или убийцей. Церковь превратилась в вертеп, ею невозможно управлять, не заглушив в себе чести и совести. Мне остается только уйти. Я принял решение не только покинуть трон апостолов, но и расстаться навсегда со зловонной лужей, именуемой римским католичеством. Я пригласил вас, чтобы попрощаться с вами и предложить вам выбрать нового преемника, более достойного управлять шайкой негодяев, которую вы составляете».

Подобная речь (мы передали ее суть, лишь слегка изменив форму), выслушанная посреди гробового молчания, произвела ошеломляющее впечатление на кардиналов.

Они не хотели верить своим ушам. Первосвященник, отрекающийся по собственной воле от всемогущей власти, — подобная ситуация неправдоподобна, абсурдна, невозможна, чудовищна. Можно было бы предположить, что первосвященник потерял рассудок, но он говорил хладнокровно, логично и положение церкви обрисовал безукоризненно.

Придя в себя, кардиналы рассудили, что публичное отречение папы по указанным мотивам будет скандалом, которым неминуемо воспользуются враги католиков. Они начали упрашивать Адриана остаться на престоле, обещая ему исправиться.

Папа ответил, что в истории церкви было столько скандалов, что его поступок ничего не прибавит к ее позорной славе. Кстати, он относится к ней равнодушно, ибо собирается после отречения отправиться в Германию, дабы там изучить доктрину Лютера и вместе с ним работать над уничтожением теократического здания католической церкви.

Кардиналы убедились в бессмысленности дальнейших переговоров, и совещание закончилось. Но если папа упорствовал в своем намерении, то и члены святой коллегии, в свою очередь, пришли к твердому решению убрать Адриана.

Они срочно известили римское духовенство о планах святого отца. В результате среди римских клириков нашлось множество убийц, предлагавших прикончить незадачливого преемника Льва десятого.

Первая попытка провалилась. Убийца священник был арестован в Ватикане в тот момент, когда он вытащил спрятанный в сутане кинжал и собирался заколоть святого отца.

Тогда кардиналы, соблюдая все предосторожности, организовали новое покушение.

Цоколь под сводом базилики по их приказу был распилен примерно над тем местом, где обычно находился первосвященник. Но и этот тщательно продуманный план закончился неудачей: злоумышленники пустили смертоносное оружие слишком рано, и глыба, разбившись при падении, убила полдюжины швейцарцев.

Обдумывая новое покушение, кардиналы, не теряя времени, принялись настраивать против Адриана римское население: его выставляли в смешном виде, издеваясь над его удручающей скупостью и воздержанием, ибо папа тратил всего двенадцать экю в день, пил пиво вместо вина, сидел за обеденным столом не более получаса!

Довольствуясь самой дешевой из рыб, он доказал, что он так же плохо разбирался в выборе яств, как и в управлении церковью. Наконец, его обвинили в увлечении магией: он де целыми ночами трудится с алхимиками над отысканием философского камня.

Между тем Адриан шестой отправил в Нюрнберг легата с посланием к сейму, созванному Фердинандом Австрийским, который решил заняться вопросами реформации.

«Вместе с вами я скорблю, братья мои, о том тяжелом положении, до которого довели нас преступления духовенства и распущенность римских первосвященников. Я признаю, что смутой, которая царит в церкви, мы обязаны лишь порочности клириков: вот уже много лет, как среди священников мы не видим ничего, кроме злоупотреблений, излишеств и позорных действий. Зараза перешла от головы к членам, от пап к прелатам, от прелатов к простым клирикам и монахам; трудно найти хотя бы одного клирика, не вовлеченного в симонию, воровство, прелюбодеяние и содомию. Однако с помощью божьей я надеюсь вывести церковь из плачевного состояния и возродить римскую курию. Зло, однако, столь велико, что я смогу продвигаться по пути исцеления лишь шагом».

Легат, который отвозил это послание, был, как и все прелаты, настроен против Адриана и его реформаторских затей. Содержание послания стало известным другим кардиналам и только подлило масла в огонь. Они снова стали разрабатывать план устранения Адриана шестого. Вскоре их усилия увенчались успехом. 14 сентября 1523 года Адриан внезапно скончался. Враги не потрудились даже замести следы.

Цинизм их дошел до того, что на следующий день дверь врача, который по их поручению отравил Адриана шестого, была украшена гирляндами цветов с надписью:

«Освободителю отечества».

Не меньше цинизма было и в заупокойной речи кардинала Паллавичини, произнесенной при погребении Адриана шестого. «Адриан шестой, — говорил он, — был благочестивым, ученым и бескорыстным человеком, желавшим религии добра. Тем не менее он был посредственным папой, ибо не знал всех тонкостей искусства управления, не сумел приспособиться к нравам римского двора. Первосвященник, который, подобно ему, забыл плоть и кровь человеческую, мог лишь дурно управлять церковью».

КЛИМЕНТ СЕДЬМОЙ, ГЕНРИХ ВОСЬМОЙ И КАРЛ ПЯТЫЙ.

При Адриане шестом управление делами захватил в свои руки кардинал Джулио Медичи, тот самый командор, которого во время церемонии коронации Лев десятый возвел в сан архиепископа. Получив кардинальскую шапку, Джулио Медичи с вожделением помышлял о тиаре. На конклаве после смерти Льва десятого его главным противником был Помпео Колонна. Затянувшаяся борьба двух противников надоела кардиналам, и они отдали голоса незнакомцу Адриану.

Джулио Медичи стал полным хозяином Ватикана; можно смело сказать, что он был главным вдохновителем убийства святого отца.

Когда после смерти Адриана кардиналы собрались на заседание, Джулио Медичи снова встретился там со своим соперником Помпео Колонна. В течение шести недель между ними шла ожесточенная борьба — голоса святой коллегии разделились. Чтобы заставить искушенного соперника отказаться от притязаний на престол, Медичи предложил ему должность вице канцлера церкви, уступил великолепное палаццо — одну из лучших резиденций Рима — и крупную сумму денег.

Он принял имя Климента седьмого, провозгласив антипапой другого Климента седьмого, который находился в Авиньоне во время великого раскола на Западе.

Достигнув своей цели, Климент сбросил маску кроткого смирения, так как больше не нуждался в ней, и стал тем, чем всегда был — истинным солдафоном. Одиннадцать лет его понтификата были годами непрерывных войн — то с Карлом пятым, то с Франциском первым. В 1527 году императорские войска захватили Рим и предали его огню и мечу. В течение двух месяцев они не щадили ни базилики, ни древние монастыри; императорская солдатня мучила и убивала римлян, насиловала женщин, девушек, даже юных мальчиков. Матери закалывали своих детей, чтобы избавить их от позора насилия; женские монастыри были обесчещены.

Жителей подвергали невообразимым пыткам: их бросали в костер, жгли им ноги на медленном огне, пытали раскаленными щипцами, отрезали уши, носы, выкалывали глаза. Трупы изрубленных римлян устилали улицы. А святой отец, успевший спастись бегством в замок святого Ангела, с высоты башни хладнокровно наблюдал за резней.

Не следует забывать, что в этой дикой войне, напоминающей схватку разбойников, обе стороны сражались за религию. Армия Карла пятого состояла из испанцев, пламенных католиков, и немцев, фанатичных лютеран. И те и другие рассматривали папу и кардиналов как нечестивцев и бесов, исторгнутых адом. Папские войска, со своей стороны, были уверены, что они защищают законного наместника бога против еретиков.

А еще смеют утверждать, что религия смягчает нравы!

Войне между Климентом седьмым и императором пришел конец. Генрих восьмой, король английский, решил расторгнуть брак с Екатериной Арагонской — теткой Карла пятого. Король был без памяти влюблен в прекрасную Анну Болейн и собирался жениться на ней. Официальным поводом к расторжению брака послужило бесплодие королевы, с которою Генрих прожил двадцать лет и не имел наследников; король знал, что больная королева не в состоянии дать их ему.

Папа не мог исполнить прихоть Генриха, находясь в зависимости от императора, который, как племянник Екатерины Арагонской, надеялся управлять Англией от имени своей тетки, если бы Генрих восьмой скончался раньше ее. Прибегая к разным способам, стараясь отсрочить время, император вступил в переговоры с Климентом седьмым. Последний не отвечал ни на его мирные предложения, ни на просьбу короля Англии. Святой отец увиливал, тянул, изворачивался, доведя до совершенства свое коварство, пытаясь одурачить одновременно обоих. Он стремился помириться с первым, не поссорившись со вторым, и воздерживался от решительного ответа.

Игра его кончилась ничем. Карл в ожидании ответа держал его пленником в замке святого Ангела, и папа предстал перед необходимостью открыто встать на сторону Карла. Угрожая отлучением, папа запретил королю расторгать брак с Екатериной Арагонской. Однако Генрих проявил полное неуважение к громовым стрелам папской буллы: он пошел напролом и женился на Анне Болейн. Тогда святой отец разразился еще более яростной буллой, которую Генрих восьмой разорвал на глазах у парламента.

Таким образом, война между папой и императором привела к тому, что Англия откололась от Рима. Генрих опубликовал указ, запрещавший его подданным признавать авторитет римской курии. Однако англиканская церковь лишь через несколько лет (во время понтификата Павла третьего, преемника Климента) прекратила сношения с папами.

Заставив Климента седьмого предать анафеме Генриха, Карл умиротворился и подсунул пленнику мирное соглашение, которое последний подписал безоговорочно, торопясь возвратить себе свободу. Затем святой отец направился в Болонью на встречу с императором. Он дал ему полное отпущение грехов за все его преступления во время римской оккупации. Разве имело значение, что десятки тысяч его подданных были перебиты императорской армией? Он пошел бы и на большие жертвы, если бы таким способом мог сократить печальные дни своего пленения.

Два достойных друга скрепили соглашение подарками. Карл преподнес Клименту серебряные шкатулки с золотыми медалями, а папа презентовал своему другу массивного золотого орла. Уж не в знак ли того, что императорский орел вонзил свои острые когти в тело окровавленной Италии?! Закончив предварительные переговоры, два фигляра покинули подмостки и скрылись за кулисы. Дальнейшие беседы проходили при закрытых дверях, в интимной обстановке. Обсуждались важные вопросы, главным образом касающиеся их подданных; последним, разумеется, полагалось оставаться в неведении: повара не спрашивают птицу, под каким соусом ее вкуснее зажарить и подать к столу.

Император с тревогой следил за возрастающим влиянием Реформации. «В мире существуют только две могущественные власти, — говорил он, — сам бог поручил им охранять порядок: папство и империя неразрывно связаны между собой, они служат одному и тому же делу; удар, нанесенный папству, разит империю, равно как и удар по короне обрушивается на крест». Папа и император могут сражаться между собой до тех пор, пока жертвою борьбы являются их подданные. Но когда удар исходит от народа, положение становится опасным. Поразмыслив, Карл пятый предложил Клименту седьмому созвать в Германии собор для восстановления отношений между германскими церквами и святым престолом, а кроме того, обсудить вопросы улучшения церковных нравов и тем самым помешать распространению еретической пропаганды. "Что я слышу, воскликнул Климент, — всемогущий государь, крупнейший политик намеревается созвать собор, на котором вольнодумцы, почувствовав себя независимыми, пожелают защищать свои догмы и опровергать наши! Созыв собора чреват опасными последствиями, он может опрокинуть папство и разрушить трон. Мы оба, император и первосвященник, помазанники божьи, олицетворяем на земле его божественную власть.

Мы должны уничтожить всякое свободомыслие, ибо, если неверующие захотят, чтобы мы предъявили свои полномочия, мы окажемся в безвыходном положении".

Затронув любимую тему, папа говорил долго и закончил свою речь с пафосом: "Какое нам дело, во что верят лютеране и их приспешники? Нам нет нужды вникать в их догмы! Нам нужно полное повиновение. Народы должны быть извечно покорны власти священников и королей. Для достижения нашей цели, чтобы предупредить восстания, надо покончить с вольнодумством, колеблющим наш трон. Надо проявить силу!

Превратить солдат в палачей! Зажигать костры! Убивать и сжигать, дабы очистить религию от скверны! Истребить в первую очередь ученых! Упразднить книгопечатание!

Тогда ваши подданные возвратятся в лоно истинной веры, прекратят смуты и падут ниц пред вашим императорским величеством!" Невежество и террор — вот сила, на которую опиралось и будет опираться всякое самодержавие.

Карл не мог не признать справедливости доводов Климента седьмого и согласился, что мысль о созыве собора абсурдна. Повеселев, первосвященник предложил императору короноваться, и на следующий день церемония была отпразднована со всей торжественностью.

УБИЙСТВА, ИНТРИГИ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ.

Получив из папских рук корону, Карл пятый, хозяйничавший на Апеннинском полуострове как в завоеванной стране, в свою очередь, вознаградил первосвященника, пообещав ему восстановить власть семейства Медичи во Флоренции.

И вот Климент седьмой вместе с императорскими войсками, в жестокости которых он мог убедиться, еще когда был в Риме, двинулся против своего родного города.

Не успев закончить одну войну, воинственный папа уже мечтал о новой!

Но к покорению Флоренции его побуждал не только воинственный нрав. Этот маньяк собирался уничтожить республиканскую власть в городе и отдать его в распоряжение своего внебрачного сына Александра Медичи, которого ему подарила какая то служанка постоялого двора. Как видите, у святого отца был не такой уж изысканный вкус!

Флорентийцы, застигнутые врасплох, решили защищаться, хотя и понимали, что одного мужества мало перед лицом огромной вражеской армии, идущей под знаменем Саваофа! Они собрали десять тысяч человек и обратились за помощью к Микеланджело как к выдающемуся инженеру; несмотря на трагическую обреченность, простой народ проявлял горячий патриотизм. Падение республики было ускорено тем, что папа торжественно пообещал своим землякам простить все обиды и потери, которые он понес во время штурма, и сохранить независимость города.

Но как только капитуляция была подписана и папские войска вступили во Флоренцию, начались убийства, погромы и грабежи.

Вопреки собственному обещанию, Климент седьмой, верный церковным традициям, тотчас уничтожил последние следы городского самоуправления, арестовал всех своих противников, конфисковал их имущество, а затем, предав их жесточайшим пыткам, приказал умертвить.

Насытившись местью, Климент короновал Александра Медичи, присвоив ему титул герцога Флорентийского.

Этот распутный и жестокий герцог, окруживший себя наемными убийцами и шпионами, наводил ужас на всю Италию.

Карл пятый некоторое время еще пробыл в Италии, помогая своему другу приводить в покорность вассалов нового хозяина, но, вскоре ему пришлось перейти Альпы, потому что в Германии назревали новые события.

В это время на Западе усилились распри между различными течениями среди реформаторов. Карл пятый решил, что раздоры облегчат ему восстановление религиозного единства, и созвал съезд в Аугсбурге. Протестантов по настоянию Лютера возглавлял Меланхтон. Сам Лютер, как осужденный императором еретик, не имел права присутствовать на съезде. Когда съезд закончил свою работу, император пришел к выводу, что совещание доказало несовместимость двух христианских учений.

Помня о своих беседах с глазу на глаз с первосвященником, император обнародовал указ, предписывавший повсюду учредить судебную власть епископов, ввести святое причастие, исповедь, крещение, конфирмацию, отпущение грехов, почитание святых — словом, восстановить весь ритуал католического богослужения. Он потребовал возвратить церквам и монастырям их бывшие владения. Кроме того, он возродил целибат, приказав священникам немедленно расстаться с женами и детьми; те, кто окажет сопротивление и непослушание, обрекались на изгнание с конфискацией всего имущества.

Этот акт тирана объявлял настоящую войну реформаторам и был чистейшим безумием.

Приказы императора при поддержке Климента седьмого выполнялись беспощадно и в короткое время привели к значительным жертвам.

Императорский эдикт, призывавший мстить, карать и грабить, довел до отчаяния реформаторов. Они сплотились под одним знаменем, чтобы бороться против жестокого врага и непреклонно защищать свою веру.

Вскоре Карл пятый понял, что сопротивление со стороны немецких князей протестантов наносит ущерб королевскому престижу. Стало очевидно, что, слепо доверившись святому отцу, он совершил промах. Религиозные вопросы отодвигались на второй план перед вопросами политическими, все яснее обнаруживалось влияние феодальных князей, которые отказывали в своей поддержке императору.

Столкнувшись с силой, с которой нельзя было не считаться, император начал во всем обвинять папу. Святой же отец со свойственной ему заносчивостью, в свою очередь, упрекал императора в недальновидности и слабости. В конце концов обоюдные нападки привели к разрыву.

Между тем Франциск первый, внимательно следивший за всеми фазами этого разрыва и стремившийся по разным соображениям сблизиться с римской курией, попросил у папы руку его племянницы Екатерины Медичи для своего сына Генриха, герцога Орлеанского.

Предложение французского короля превзошло все честолюбивые ожидания святого отца: брак закреплял союз папы с Францией и сулил ему опору в борьбе с Карлом пятым.

Недовольный сближением папы с Франциском первым — его старым соперником — и сознавая трудность положения, в котором он очутился, император отложил осуществление своих мстительных планов и поспешил исправить отношения с немецкими протестантскими князьями. Он огласил декрет, которым прекращал все религиозные процессы и предоставлял протестантам свободу вероисповедания до созыва всеобщего собора. Этот тяжелый удар омрачил радость тщеславного папы. Он понимал, что декрет Карла ставит его перед альтернативой: либо ему придется признать самостоятельность германских церквей, либо, в случае отказа от союза с Францией, подчиниться воле собора, который один только мог ввести реформы и настоять на их исполнении.

Но времени для размышлений у папы осталось немного: свадьба французского дофина с Екатериной Медичи была уже назначена. И папа, отогнав печальные мысли, начал готовиться к веселому путешествию. Невесте было всего четырнадцать лет, однако ее порочность и извращенность были широко известны в Риме, своим беспутством она могла соперничать с искушенными блудницами.

Франциск первый и Генрих в сопровождении всего двора выехали в Марсель навстречу папе и его племяннице. Сославшись на срочные дела, не позволяющие ему долго задерживаться во Франции, папа настоял на ускорении бракосочетания. В действительности, зная характер своей племянницы, Климент седьмой не мог поручиться, что Екатерина не оттолкнет своим поведением и распущенностью молодого принца.

Брантом, историк и собиратель анекдотов, приводит несколько пикантных эпизодов, относящихся к пребыванию Климента седьмого во Франции. Один из них, рисующий нравы того времени, мы приведем здесь.

Несколько дам обратилось к герцогу Альбани, высокому сановнику папской курии, чтобы он разрешил им не воздерживаться от мясного во время поста. Герцог, сделав вид, будто толком не разобрался в их просьбе, препроводил милейших дам к его святейшеству и сказал:

«Пресвятой отец, позвольте представить вам трех молодых дам, которые просят не лишать их плотских сношений в дни великого поста».

Климент седьмой тотчас поднялся, расцеловал щечки красоток и, рассмеявшись, ответил: «Ваша просьба малоспасительна для души, но все же я даю вам разрешение потакать плоти три раза в неделю — вполне достаточно для такого греха, как любострастие».

Дамы вспыхнули и заметили его святейшеству, что у них было только желание вкушать мясное и ничего более. Папа долго смеялся, а потом обласкал и отпустил их с миром.

Развлекаясь в Марселе, Климент не возвращался в Италию, до тех пор пока не закончил переговоров с Франциском относительно мер по борьбе с Реформацией. Он заставил французского короля издать приказ о восстановлении инквизиторского суда над лютеранами. Союзники обдумали также, какие шаги им следует предпринять, дабы ослабить влияние Карла пятого. Наконец, получив множество роскошных подарков и значительную сумму денег на покрытие расходов по путешествию, папа отправился домой, уверенный, что французский король будет преследовать еретиков в своей стране.

Прибыв в Рим, он почувствовал мучительные боли в желудке и вскоре умер.

Некоторые историки утверждают, что его отравили кардиналы. Версия эта вполне правдоподобна.

СОВЕСТЬ НА АУКЦИОНЕ.

Кардинал Александр Фарнезе, не дожидаясь смерти Климента седьмого, заблаговременно позаботился о занятии престола. Благодаря огромному состоянию он без труда скупил все голоса священной коллегии, и, когда собрался конклав, был убежден, что его кандидатура не вызовет никаких возражений. Но ошибся. Пять кардиналов, в глубине души надеявшихся, что Карл пятый заплатит им больше, чем Фарнезе, стали интриговать против Александра. Надо признаться, что на этот раз обвинения против кандидата на апостольский трон вполне соответствовали действительности. Фарнезе обвиняли в преступлениях, совершенных им вместе с его сыном, в распутных оргиях, в том, что он занимается магией, не скрывает своего увлечения астрологией и некромантией, не верит ни в бога, ни в святых да еще похваляется своим неверием.

Не забыли и его чревоугодия: действительно, во время оргий, насытившись множеством блюд и вин, он, следуя древнеримской манере, искусственно вызывал у себя рвоту, чтобы иметь возможность вновь приняться за еду. Кардиналы распространили также множество памфлетов, написанных ими, где разоблачали связь Фарнезе с его дочерью и сестрой и обвиняли его в убийстве пяти дворян, виновных только в том, что они разделяли вместе с ним ласки этих двух распутниц.

И все таки Александра Фарнезе избрали папой: он сумел привлечь на свою сторону членов священной коллегии, пообещав им величайшие милости.

Агенты кардинала шли на самые невероятные уловки. Они ссылались на то, что Фарнезе шестьдесят шесть лет, здоровья он слабого и хотя бы по этой причине его стоит избрать, ибо не за горами выборы его преемника.

Такого рода соображение возымело свое действие, и противники начали колебаться.

Но это еще не была окончательная победа. Тогда агенты кардинала нанесли решительный удар: они обратились к двум прелатам со следующими словами: «У кардинала Фарнезе роскошные дворцы. Он может уступить вам четыре из них — по два палаццо каждому из вас! Обратите внимание: роскошная меблировка, золоченая посуда и все прочее остается на месте!» Это предложение сломило упорство прелатов, хотя они все еще колебались. В конце концов пятьдесят тысяч дукатов золотом преодолели сопротивление: столь веский аргумент превратил злейших противников Фарнезе, которого они же совсем недавно обвиняли в безбожии, содомии, кровосмешении и убийствах, в его горячих сторонников.

Непреклонные прелаты и других убедили голосовать за Александра Фарнезе.

Он был избран единогласно и принял имя Павла третьего.

ПАВЕЛ ТРЕТИЙ И ЕГО СЕМЕЙСТВО.

Павел третий был одним из распутнейших пап на апостольском троне.

Он содержал банду наемных убийц, которые выполняли его кровавые распоряжения.

Для папы и его ублюдка Пьера Луиджи Фарнезе специальные поставщики силой или хитростью завлекали в Ватикан красивейших девушек и юношей, которых затем умерщвляли и сбрасывали в Тибр.

В интимном кругу Павел третий хвастался своим атеизмом. Обыкновенный человек может гордиться, что пришел к такому выводу. Глава же христианского мира только доказывал этим свое лицемерие. Однако, отрицая существование бога, папа слепо верил астрологам. Любые, самые незначительные решения он принимал лишь тогда, когда выяснял положение звезд.

Так же, как Лев десятый, Александр шестой, Сикст четвертый и многие другие папы, Павел третий рьяно заботился об интересах своего семейства: он раздавал родственникам и незаконным детям огромные денежные подарки, осыпал их величайшими милостями; особенную щедрость он проявлял (за счет народа, конечно!) к Пьеру Луиджи, своему возлюбленному сыну и фавориту. Другой его сын, шестнадцатилетний Гвидо, являвшийся одновременно его внуком (он родился от родной дочери папы Констанции), получил кардинальскую шапку. Затем он стал возлюбленным своей матери (которая в то же время была и его сестрой).

Нежную привязанность питал папа к Александру Фарнезе, сыну Пьера Луиджи: едва ему исполнилось четырнадцать лет, как его одарили титулами и церковными званиями.

Скандальные назначения папы вызвали протест даже со стороны членов священной коллегии. Но кардиналам, которые доказывали, что юноши ввиду своего возраста не в состоянии выполнять возложенные на них высокие обязанности, папа цинично ответил: «Я достаточно опытен, чтобы преподать им все, чего они еще не знают».

Большинство назначений осуществлялось по указанию Констанции, щедро награждавшей своих любовников.

Однажды святой отец, не посоветовавшись с ней, назначил семь кардиналов, младшему из которых было за пятьдесят. Констанция стала горько сетовать и попрекать Павла, но тот остался глух к ее упрекам и ответил: «На сей раз я предпочел интересы дела твоим удовольствиям. Мне важно разгромить Реформацию, а для этого необходимо содействие способных и образованных людей».

Действительно, положение церкви требовало энергичных мер. Религиозное влияние лютеран переросло в политическое. Даже Франциск первый стал добиваться союза с ними, что, впрочем, не мешало ему жестоко преследовать реформаторов в самой Франции.

В борьбе с протестантами папа прибегал к совершенно иным методам, нежели его предшественник. Силе он предпочитал хитрость. Притворившись, будто он горит желанием передать все религиозные вопросы на обсуждение вселенского собора, папа устроил в присутствии послов разных европейских государств заседание священной коллегии, где заявил, что беспорядки в христианском мире весьма огорчают его и потому он в ближайшем будущем намерен созвать собор. Была намечена дата его открытия — 16 октября 1534 года. Павел третий назвал даже имена кардиналов, которым поручалось предварительно разработать вопросы, выносившиеся на собор.

Наконец папа обратился к прелатам со строгим предупреждением, потребовав, чтобы они исправили свое поведение и перестали смущать своим распутством верующих. Все это было бесстыдной комедией. Святой отец рассчитывал таким плутовским приемом привлечь будущий собор на свою сторону.

Готовясь к открытию собора, папа развернул бурную деятельность: он попытался перетянуть Лютера на сторону римской курии. Реформатору предлагали блестящие должности, но тот оставался непреклонным. Разочаровался папа и в кардинальской комиссии, куда он подобрал людей, крепко связанных с его партией.

Павел третий пребывал в полной уверенности, что доклад комиссии разобьет аргументы противников. Но когда обширный доклад был составлен, то вместо того, чтобы представить его первосвященнику, кардиналы отпечатали его и постарались распространить не только среди духовенства, но и среди вождей протестантской партии. Они понимали, что, если рукопись доклада попадет сначала в руки святого отца, она никогда не увидит света божьего.

Выводы кардиналов и в самом деле оказались направленными против римской церкви.

Суровость суждений вызвала всеобщее удивление: от кардиналов никто не ожидал открытого порицания нравов католической церкви. Прелаты смело выступили против злоупотреблений духовенства, против абсолютной власти пап над человеческой совестью, обвиняли первосвященников в том, что они произвольно толкуют основные догмы христианства, в нарушении древних традиций евангелия. Они обрушились на невежество и растленность римского духовенства, на торговлю индульгенциями, на фантастическую раздутость придворного штата папы, состоявшего из пятидесяти тысяч человек, на привычку прелатов устраивать для себя гаремы из молодых монахинь, на мерзкий обычай кардиналов держать в своих дворцах в роли пажей красивых мальчиков и так далее и т. п.

Опубликование доклада привело Павла третьего в бешенство. Он осыпал кардиналов оскорблениями и угрозами и приказал немедленно прекратить заседания комиссии.

За эту ошибку он поплатился. Реформаторы, обнаружив вероломство папы, отказались принять участие в соборе.

Его святейшество все же решил созвать собор. Местом для него была выбрана Мантуя, но открытие его перенесли с 16 октября 1534 года на 23 мая 1535 года.

За этот промежуток времени в Западной Европе появился новый реформатор в лице Кальвина. Римско католическая церковь кроме Лютера приобрела еще одного грозного противника.

Когда наступил день собора, герцог Мантуанский по наущению Франциска первого сообщил папе, что он не разрешает открывать заседания в своем городе. Никакие увещевания не подействовали, и Павлу третьему пришлось перенести собор на 31 мая 1538 года, на этот раз в Виченцу.

Неудачи преследовали Павла третьего одна за другой. Английский король, присоединившись к решению немецких лютеран, запретил своим подданным принимать участие в соборе. И Павлу третьему пришлось отсрочить открытие собора на неопределенное время. Все эти удары подорвали бы энергию павшего духом святого отца, если бы не случилось событие, благодаря которому пала без страха взирал на будущее римско католической церкви.

В печальной памяти 1534 году Игнатий Лойола основал общество, которое впоследствии приобрело такую грозную силу и причинило столько бедствий человечеству во славу того бога, имя которого это общество носило.

РЕЛИГИОЗНАЯ МОРАЛЬ В ДЕЙСТВИИ.

После тайного совещания Павла третьего с Игнатием Лойолой был созван Тридентский собор. Иезуиты тем временем, наводнив всю Европу, подготавливали почву для того, чтобы сколотить сильную партию сторонников папы. Как ни ловки были члены нового ордена, они еще не располагали тем грозным оружием, которое появилось впоследствии, и все их усилия разбились о стойкость протестантов и равнодушие католиков.

В назначенный день на открытие собора никто не явился. В течение месяца на призыв папы откликнулись лишь четыре епископа, но они, разумеется, не могли представлять вселенское духовенство.

Павла третьего не обескуражила эта неудача. Он продолжал воздействовать на преданных его делу прелатов и в результате зазвал в Тридент четырех митрополитов, одного кардинала, шесть епископов и пять генералов разных орденов. Этого было маловато, но, так как прибывшие церковники были слепо преданы римской курии, папа счел момент подходящим и объявил собор открытым, поручив ведение его своим легатам, которым дал в помощники нескольких иезуитов.

На первом же заседании возник щекотливый вопрос: надо было решить, будет ли голосование производиться по странам или поименно; не была также достаточно ясна и повестка дня собора.

Собор отправил к святому отцу, оставшемуся в Риме, депутатов за инструкциями.

Когда делегаты явились в Ватикан, папа совещался с послом короля Эфиопии, который, приняв католичество, просил папу прислать миссионеров.

Папа сиял от счастья, слушая посла. Получить возможность освободить заблудшие души от власти сатаны и передать их милосердному богу — что может быть приятнее для наместника Христа? Павел предвкушал все выгоды от этой операции. Его мало заботили Иисус и святой голубь, да и Люцифер со всей сворой чертей также не трогал его. Но просьба короля предвещала огромную прибыль — было от чего повеселеть!

В ожидании будущих благ святой отец тут же продал по повышенной цене изрядный комплект старых костей, объявив их реликвиями знаменитого святого (весьма вероятно, кости были доставлены из ближайшей скотобойни!). Затем он пообещал послу выполнить просьбу короля и направить нескольких иезуитов в помощь народу и святому престолу.

Закончив приятные переговоры, папа принял депутатов собора. В ответ на их вопрос выразил желание, чтобы голоса собирались поименно. Павел третий, конечно, понимал, что участников собора легче будет обработать в одиночку. Кроме того, папа потребовал обсуждать все вопросы предварительно на закрытых заседаниях конгрегаций, а уж затем выносить их на публичные заседания. Папа отлично помнил доклад комиссии кардиналов в начале своего понтификата и не хотел рисковать вторично.

Он категорически запретил подымать опасный вопрос о папской непогрешимости, а также принимать какие либо решения относительно преобразования конституции, нравов или обрядов духовенства без предварительного подробного осведомления папы.

Зато Павел третий предоставил собору полную свободу действий в обсуждении чисто религиозных вопросов, которые мало волновали его. Он не раз заявлял, что, если бы реформаты, анабаптисты, лютеране и другие схизматики согласились признать его первосвященником, он предоставил бы им полную свободу проповедовать какие угодно суеверия. Он был, конечно, откровенной канальей, но отнюдь не дураком!

Павел третий, кроме всего прочего, обратился к членам собора с посланием, где настойчиво убеждал их вести достойный образ жизни во время съезда и расстаться с любовницами, которых они привезли с собой в Тридент. «В крайнем случае, — писал папа, — принимая во внимание слабости, присущие человеку, мы разрешаем вам пользоваться услугами ваших фаворитов».

Как видите, к церковной морали всегда можно приноровиться!

Через несколько дней Павел третий отправил собору еще одно послание, в котором рекомендовал по возможности затянуть совещания. Он надеялся, что вот вот произойдут какие нибудь события, благоприятные для церкви. И в самом деле, внезапная весть о смерти Лютера доказала прозорливость папы. Совпадение казалось тем более странным, что состояние здоровья реформатора вовсе не предвещало быстрой кончины. Протестанты обвиняли иезуитов в отравлении, и, поскольку причины, подорвавшие силы Лютера, оставались неизвестными, обвинение казалось правдоподобным.

В свою очередь, ученики Лойолы стали распространять вздорные слухи о пылком противнике папства. Они даже заявляли, что он повесился, что его задушил дьявол, что на следующий день после погребения вокруг гробницы распространился запах серы и смолы и оттуда вылетел огромный ворон. Все его учение, обстоятельства жизни стали объектом нелепых вымыслов. Появились памфлеты, где утверждалось, что Лютер был сыном дьявола, что за пятьдесят лет безмятежной жизни на земле он продал свою душу, что он отрицал существование бога и бессмертие души.

Папа воспрял духом и решил нанести смертельный удар Реформации. Он немедленно вступил в переговоры с Карлом пятым, убеждая его выступить против протестантов.

В конце концов оба тирана пришли к соглашению: папа обязался уплатить императору двести тысяч золотых экю и снарядить за свой счет двенадцать тысяч пехотинцев и пятьсот конников; Карл пятый обещал прислать свою армию, чтобы помочь папским войскам преследовать и сокрушать врагов римской церкви.

Союзники немедленно взялись за дело. Павел третий опубликовал буллу, в которой призывал католиков предавать огню и мечу города, селения и даже деревушки, поддерживавшие протестантов. Кровавой затее, однако, не суждено было осуществиться: при первом же столкновении на границах Саксонии солдаты папы и императора обратились в бегство.

Святой отец поспешил отозвать свои войска, предоставив императору самому выпутываться из того положения, в которое он его вовлек. Последний был взбешен, увидев, что папа снова надул его. Он пришел в еще большую ярость, когда узнал, что Павел, воспользовавшись тем, что император задерживается в Германии, собирается перенести заседания собора из Тридента в один из городов папской области. Отправляясь в поход против реформаторов, Карл пятый в то же время хотел сохранить хотя бы видимость соглашения с протестантскими князьями, понимая, что в случае поражения реформаторов его обвинят в нарушении законности, в результате чего члены собора окажутся во власти папы. Он категорически потребовал, чтобы Павел третий отказался от намерения переносить собор в Болонью. Его святейшество пропустил это мимо ушей. Тогда император отправил своих представителей в Тридент, приказав им бросить в реку кардинала, выступавшего на соборе от имени первосвященника, если там осмелятся перенести или закрыть собор.

Угроза подействовала. Но папа не сложил оружия, попросту изменил тактику: он спровоцировал во многих городах беспорядки, а затем объявил, что совещание близится к концу, и поторопил участников собора закончить обсуждения.

Возмущенный вероломством папы, Карл пятый решил отомстить ему и организовал заговор против Пьера Луиджи Фарнезе.

Узнав о смерти возлюбленного сына, Павел третий пришел в исступление: в течение нескольких часов обезумевший папа кричал, бранился, извергал хулу на бога, на богоматерь, на апостолов и всех святых. Обессилев, он заявил, что обратится за помощью к потусторонним силам, лишь бы уничтожить императора. Запершись в своей лаборатории, он множество ночей провел с алхимиками и магами, изучая движение звезд и слушая их заклинания. Но все это не вызвало даже самых ничтожных колик у Карла пятого.

Убедившись, что дьявол не обнаруживает желания заступиться за него, святой отец решил рассчитаться с Карлом лично: он вызвал его на поединок, предложив сразиться на конях или пешими, на шпагах или клинках и предоставив выбор оружия врагу. Но тот не принял вызова обезумевшего первосвященника.

Когда боль утраты стихла, святой отец перенес всю свою нежность на внука Октавио Фарнезе. Но и здесь его постигло жестокое разочарование. Подарив Октавио герцогство Пармское, он поручил ему командование папскими войсками, которые в это время сражались с Фердинандом Гонзаго, захватившим с помощью Карла пятого Пьяченцу. Убедившись, что Октавио никудышный военачальник, и боясь, что имперские войска отнимут у внука наследство, святой отец отозвал Октавио в Рим и поставил во главе своих войск Камилла Орсини — гонфольера войск папской курии.

Октавио, однако, очень обиделся, хотя папа и пообещал ему всяческие почести. То, что его отозвали в Рим, он расценил как немилость и, вступив в переговоры с Фердинандом Гонзаго, выступил против своего деда.

Когда стало известно о предательстве Октавио, с папой случился удар. Через час он пришел в сознание, но затем последовал второй удар. Понимая, что настал его последний час, святой отец, однако, прежде чем испустить дух, доказал свою бесконечную любовь к внуку и подписал буллу, в которой оставлял за ним пармскую корону.

ОДНА НА ДВОИХ.

Павел третий, вводя в священную коллегию сыновей и внуков, руководствовался не только желанием увеличить число своих сторонников. Честолюбивые замыслы папы шли гораздо дальше: он мечтал обеспечить за династией Фарнезе апостольский трон.

Его мечты осуществились только частично. Когда кардиналы собрались на конклав, сразу обрисовались три группировки: приверженцы императора, Франции и семейства Фарнезе. Последнее возглавлял кардинал Александр. Прелат предвидел, что ни он, ни его родственники не соберут большинства голосов: священная коллегия отлично знала о неприязни императора к его семейству и никогда не пошла бы против воли императора.

Тогда Александр сделал ловкий ход и поддержал кандидатуру кардинала дель Монте, на которого он оказывал сильное влияние.

Одного из кандидатов отвергли, заподозрив в сочувствии лютеранам. Другого также отклонили, но по более веским мотивам: у него не было ни фаворита, ни любовниц.

Он отличался добродетелью — по крайней мере такая нелестная слава ходила за ним, — и он не получил ни одного голоса!

Кардинала дель Монте избрали большинством голосов. Нечего было опасаться, что он вздумает заняться преобразованием церковных нравов. Серьезные занятия вообще не были в его вкусе. Он думал только об удовольствиях, а все остальное было ему глубоко безразлично. Достойный папы, один из любимых фаворитов Павла третьего принял имя Юлия третьего. Уроженец Рима, выходец из бедной семьи ремесленников, он шаг за шагом поднимался по высокой иерархической лестнице и обязан своей карьере, как говорит Бейль, тем, что «был очень красив в молодости; не трудно догадаться, каким путем он достиг высоких званий при римском дворе». Он был столь же циничен, сколь и распутен. Он не скрывал своего влечения к отрокам, прислуживавшим ему; не раз его ловили на месте преступления, хотя он не делал из этого никакой тайны, ибо отлично понимал, что именно подобные нравственные качества приближают его к цели. И он не ошибся! Бейль собрал любопытнейшую корреспонденцию Юлия третьего — его переписку с римской куртизанкой, возлюбленной святого отца и еще одного кардинала. Оба любовника никогда не были соперниками, а напротив, оставались ближайшими друзьями. Они сообща воспитывали детей куртизанки, а также сообща приглашали их впоследствии на свои оргии.

Никакие разногласия не омрачали трогательной дружбы внутри этого тройственного союза.

Письма Юлия третьего, опубликованные Бейлем, свидетельствуют о распутстве, по сравнению с которым все, о чем мы рассказывали выше, является невинным пустяком.

Мы совершенно не в состоянии изложить их здесь. Да и к чему: все, что уже сказано, дает ясное представление о нравственном облике святого отца Юлия третьего.

ОРГИИ В ВАТИКАНЕ.

Желая задобрить Карла пятого, Юлий пообещал открыть собор в Триенте, который его предшественник преждевременно закрыл, не доведя до конца. Папа знал, как важно было монарху сохранить равновесие между протестантами и католиками.

Удовлетворенный этим сообщением, император направил посла поздравить нового папу и уточнить дату созыва собора. Юлий третий восторженно принял посла, но, когда встал вопрос об открытии собора, потерял дар речи и стал бессвязно бормотать.

Обещание было дано слишком поспешно — во всяком случае он не рассчитывал столь скоро его выполнить. Беседа с послом привела его в уныние — а этот почтенный человек так ценил спокойствие и безмятежность!

Он попытался робко возражать, ссылаясь на то, что надо заручиться согласием французского двора и монархов главных областей Италии, и добавил с лукавой усмешкой: "Мы всего несколько дней, как взошли на апостольский трон.

Согласитесь, что прежде всего надо отпраздновать это событие, заняться пиршествами, а уж потом приступать к делам…" После аудиенции посол написал императору о впечатлении, вынесенном им из беседы с папой: «…он готов на любые уступки, лишь бы ничто не нарушало его беспутной и праздной жизни в Ватикане».

«При дворе Юлия третьего, — рассказывает один заслуживающий доверия летописец, — дни и ночи проходили в пирах и сатурналиях. Очень часто во время пиршества папа, окруженный кардиналами и куртизанками, снимал с себя одежду, предлагая гостям последовать его примеру. Затем, напялив на голову маскарадный колпак, он во главе этого причудливого хоровода начинал бегать по садам Ватикана, приплясывая и распевая непристойные песни».

Тот же автор приводит следующее циничное замечание, брошенное папой во время обычной ночной пляски. «Послушайте, — обратился он к своим кардиналам, — как бы повел себя народ, если бы мы днем со свечами в руках устроили шествие, распевая непристойности и шутки вместо гимнов?» «Он бы нас забросал камнями», — ответил без запинки один из кардиналов. «В таком случае, — заявил папа, — мы обязаны нашей одежде избавлением от заслуженной кары».

Летописец отмечает, что последние слова папы не встретили ни у кого возражения.

«Ничто, — пишет он далее, — не даст точного представления обо всем, что творилось при дворе Юлия третьего. Его святейшество почти всегда во хмелю и большую часть своих ночей проводит в оргиях с куртизанками, отроками и кардиналами».

Надо думать, что и священная коллегия была в восторге от сделанного ею выбора.

ПРО СТОРОЖА ОБЕЗЬЯН И ВЛЮБЛЕННОГО ПАПУ.

В те времена, когда Юлий третий был епископом в Болонье, он поселил у себя во дворце юношу, которого прозвал в шутку Иннокентием (что значит невинный). Юноша был его фаворитом и одновременно сторожем обезьян, с которыми у него было много общего. Своим усердием и нежной привязанностью юноша покорил сердце повелителя и вскоре получил право распоряжаться во дворце, как у себя дома. Молодой проказник порой позволял себе лишнее, но когда обезьяны по его наущению гурьбой налетали на почтенных епископов дель Монте, захлебывался от восторга.

По словам некоторых летописцев, Иннокентий (его еще звали Бертучино — обезьянка) был внебрачным сыном будущего папы.

После восшествия Юлия на престол фаворит продолжал жить в Болонье. На все просьбы папы приехать в Рим он упорно отвечал: «Приеду, когда назначите меня кардиналом. Пришлите красную шапку, не то остаюсь в Болонье».

Первое время Юлий третий не отваживался ставить вопрос на обсуждение, опасаясь недовольства священной коллегии; он ждал, когда положение его окрепнет. Но как то после бурной ночи в порыве нахлынувших чувств он решил проверить, как отнесутся кардиналы к этой идее. Солнце уже приблизилось к зениту, пир, начавшись накануне вечером, затянулся, как обычно. Папа был сильно пьян, да и гости были немногим трезвее его. И тогда захмелевший первосвященник попросил кардиналов не расходиться, пробормотав, что он намерен провести совещание. Решив, что ретивость папы вызвана опьянением, пораженные кардиналы пытались отговорить его: время, действительно, было неподходящим для заседания. Но истосковавшийся по своему любимцу Юлий третий продолжал настаивать. Видя, что папу не переспоришь, кардиналы поплелись за ним в зал заседания.

Воссев на троне, в окружении почтенных коллег покровитель Бертучино, не мешкая, разъяснил причину столь экстренного совещания. «Я прошу, — сказал он, — наградить моего Бертучино кардинальской шапкой и кафедрой епископа».

По рядам почтенной ассамблеи прошел ропот возмущения; однако выпитое вино укрепило дух папы — неважно, что язык у него заплетался, — и он не смутился. Он стал горячо расхваливать достоинства своего возлюбленного, его поразительные способности доставлять новые и острые ощущения, о которых мы не решаемся здесь рассказывать. В качестве последнего аргумента папа сообщил, что еще в детстве астрологи обещали Бертучино богатство и величайшие почести и, несомненно, судя по гороскопу, судьба уготовила ему трон наместника святого Петра.

Заявление папы вызвало яростный протест. Некоторые кардиналы, забыв, что всего лишь час назад предавались чревоугодию и любострастию, пришли в благородное негодование.

Один из них в порыве благопристойных чувств заявил, что кардиналы сочтут позором появление в их среде сторожа обезьян. И неужели его святейшество впрямь считает, что перечисленные пороки его возлюбленного дают право на звание кардинала?

Выпад против Бертучино отрезвил папу, и он разразился обличительной речью, словно настоящий трибун.

«Клянусь чревом девы, Бертучино будет кардиналом! — воскликнул папа громовым голосом. — Какие пороки смутили вас, что вы отказываетесь принять его в священную коллегию, когда сами вы изъедены позорными болезнями, погрязли в чудовищном распутстве?! Пусть тот, кто не прелюбодействовал, бросит в него камень! Вы молчите? Значит, признаете, что все мы — позор человечества! Начнем с меня… Какие добродетели мои, какие особые знания побудили вас избрать меня папой? Или моя разнузданность не была известна вам? Я во много раз растленней моего любимца, сторожа обезьян, которого я совратил. Он гораздо чище меня, верховного отца христиан, избранного по вашей милости. Так как же вы смеете отказывать ему в кардинальской шапке и епископской кафедре?» Возражать, разумеется, трудно, когда доводы столь неоспоримы.

Ошеломленные кардиналы смолкли, точно завороженные, и Бертучино единогласно избрали кардиналом. В тот же день Юлий третий отправил своему любимцу в Болонью кардинальскую шапку и двенадцать тысяч экю из апостольской казны. Новоизбранный прелат тотчас отправился в путь. Излишне описывать радость первосвященника, когда он заключил нежного друга в объятия. Наконец то они вместе! Папа пышно отпраздновал назначение Бертучино; отвел ему одно из лучших помещений в Ватикане, рядом со своими покоями; возвел его на должность первого министра папской курии, предоставив заниматься управлением делами церкви. Бертучино распределял бенефиции, звания, доходы от церковного имущества. Все свободные часы он проводил в личных покоях папы, на мягких подушках, в окружении четвероногих друзей, в то время как куртизанки жгли ароматные благовония и потчевали его винами. Мы могли бы закончить эту историю словами доброй сказки: «И стали они жить до поживать в согласии и радости…», вот только детей у них не было.