Издательство
Библеист




Библиотека издательства Библеист

Лео Таксиль   "Священный вертеп"   ("«Скуфь и скуфейники»")

Часть III

ЯБЛОКО ЕВЫ И ПАВЛИН СВЯТОГО ОТЦА.

Погруженный в удовольствия Юлий третий редко вмешивался в политические дела. Он занимал апостольский трон с 8 февраля 1550 года по 23 марта 1555 года и умер от заворота кишок. Обжорой и пьяницей он был не меньшим, чем распутником. Выбору блюд он придавал чрезвычайно важное значение.

Историк по этому случаю рассказывает характерный анекдот: из всех блюд его святейшество предпочитал свиной окорок и жареного павлина. Но врачи запретили подавать к столу всякие яства ввиду того, что излишества подточили здоровье папы.

Однажды Юлий третий, не обнаружив излюбленных блюд, вызвал мажордома дворца и приказал немедленно зажарить павлина, пригрозив виселицей, если его желание не будет выполнено. Когда мажордом удалился, кардинал Иннокентий, находившийся рядом, успокаивая разбушевавшегося папу, заметил, что не следует приходить в ярость из за всяких пустяков. «Нет, не пустяки, — возразил папа, — если сам бог разгневался из за яблока, то мне, как наместнику его, вполне подобает бушевать из за павлина. Разве можно павлина сравнить с простым яблоком?» ПАВЕЛ ЧЕТВпРТЫЙ, ДРУГ ИЕЗУИТОВ.

Марцелл второй, сменивший Юлия третьего на апостольском троне, на следующий день после избрания обнаружил твердое намерение исправить нравы духовенства. Он приказал офицерам и сановникам римской курии в корне изменить образ жизни, предупредив, что не потерпит никаких скандалов и распутства. Чтобы подать пример, он сократил штат придворных Ватикана, разогнал фаворитов, ограничил число блюд своего стола, а также время трапезы, велел продать золотую и серебряную посуду, чтобы погасить долги святого престола, и вообще проявил себя крайне добродетельным и скромным. Естественно, такой необычный папа не мог просуществовать долго. Кардиналы поторопились исправить совершенную ошибку.

Марцелл второй умер 30 апреля 1555 года, через три недели после своего избрания.

Специально приготовленное питье помогло церковникам освободиться от притеснителя.

Через несколько дней после погребения Марцелла папой был избран кардинал Джан Пьетро Караффа, принявший имя Павла четвертого. При нем возобновились гонения, казни, пытки. В свое время он был послан Львом десятым в Испанию, где заслужил благодарность короля Фердинанда, неутомимо преследуя еретиков и тем самым способствуя умножению доходов благочестивого монарха: как известно, часть имущества жертв инквизиции поступала в королевскую казну. Последней должностью Караффа, перед тем как он стал папой, был пост великого инквизитора Рима; возглавляя чудовищный трибунал, он называл его могущественным нервом святого престола.

Как только закончилась церемония интронизации, Павел четвертый вообразил, что на него возложена миссия сделаться великим инквизитором всего католического мира.

Он расширил прерогативы инквизиторов, позволил им прибегать к пыткам для отыскания соучастников преступления и опубликовал буллу, в которой предписывал применять самые жестокие меры не только против еретиков, но и против подозреваемых в ереси. Он провозгласил, что князья, короли, императоры, епископы, архиепископы и даже кардиналы будут безжалостно подвергнуты пыткам и сожжению, если их признает виновными святая инквизиция.

Нововведения папы вызвали бурю негодования. Лишь иезуиты восхваляли папу, который осыпал их всевозможными милостями и деньгами; он тратил огромные суммы на постройку иезуитских коллежей, дарил им роскошные виллы в окрестностях Рима.

В течение всего понтификата он проявлял к этому жуткому обществу свою особую благосклонность.

Павел четвертый был не только жесток, он отличался еще и резкостью, грубостью, необузданностью, несмотря на преклонный возраст. Когда английский посол, присланный Марией Тюдор, прибыл, чтобы поздравить новоизбранного первосвященника и выразить ему свою преданность, папа подверг его унизительной церемонии, заставив после целования туфли стать на колени и каяться в грехах Великобритании перед папским престолом. А затем, узнав, что английская королева титулует себя также королевой Ирландии, папа с пеной у рта стал кричать о наглости королевы, осмелившейся присвоить корону без его благословения, и, прежде чем ошеломленный посол успел что либо ответить, папа выгнал его из Ватикана.

Привыкнув к мысли, что религия призвана главным образом служить средством обогащения, первосвященники порой настолько забывались, что признавались в этом публично.

Когда малодушная королева Англии приказала послам, не останавливаясь ни перед какими унижениями, добиться инвеституры Ирландии, святой отец не постеснялся обнародовать буллу, в которой продавал королевский титул за двести тысяч экю…

Тирания и жестокость папы создавали ему каждый день новых противников. Месть его была чудовищной: всем гражданам, которых он подозревал во враждебном к нему отношении, грозили изгнание, тюрьма и суд инквизиции. Процедура трибунала инквизиции была несложной, и судьи действовали без проволочек. После лицемерного допроса — ибо эти ужасные трибуналы призваны были дать лишь некоторую видимость законности заранее предрешенным убийствам — виновных тут же подвергали разнообразным пыткам и отправляли на костер…

Когда его святейшество отдал богу душу, римский народ восстал против священников, ревностно помогавших Павлу четвертому выполнять инквизиторские обязанности.

Тиран умер! Смерть его соратникам!

Римляне освободили тюрьмы, сожгли дворец, где инквизиторы расправлялись со своими жертвами. Они не посягнули ни на чью жизнь, не совершали насилий и преступлений. Римляне устроили демонстрацию с зажженными факелами возле монастыря доминиканцев, а затем разбили статуи и гербовые щиты умершего папы.

Они даже не выполнили своего намерения — протащить труп Павла четвертого по улицам Рима и сбросить его на свалку.

Жаль, останки этого бандита заслуживали подобного погребения!

ПИЙ ЧЕТВЁРТЫЙ.

Когда волнения в Риме улеглись, кардиналы приступили к выборам нового папы.

Конклав был очень бурным и продолжался более четырех месяцев. Священной коллегии стоило немало труда прийти к соглашению. Как обычно шла торговля, конкуренты, оспаривавшие тиару, занимались самыми позорными махинациями. Наконец при поддержке племянников Павла четвертого Карло и Альфонсо Караффа большинство голосов получил Джованни Медичи, провозглашенный папой под именем Пия четвертый.

Пий четвертый обладал всеми необходимыми для порядочного папы нравственными качествами. Он был ленив, алчен и скуп, мстителен и кровожаден, жесток и коварен.

Главной его страстью было чревоугодие. Он тратил бешеные деньги на свой стол, ему доставляли из разных стран самые изысканные фрукты и вина. Как и многим другим папам, специальные поставщики добывали ему красивых женщин. Правда, в отличие от своих предшественников, Пий четвертый требовал, чтобы его агенты не прибегали к насилию, а действовали с помощью мошенничества и обмана. Своим жертвам Пий четвертый дарил драгоценные камни, золотые украшения, а потом отдавал распоряжение слугам, и те отбирали подарки. Хроника того времени сообщает, что любовные похождения папы ничего ему не стоили.

ЧРЕЗМЕРНАЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ ГУБИТЕЛЬНА.

Однажды кардиналов Карло и Альфонсо Караффа, шедших на заседание консистории, окружил патруль. Офицер стражи, связав им руки, промолвил: «Приказ его святейшества». Кардиналам пришлось подчиниться. Они не знали за собой никакой вины, не участвовали в заговоре против первосвященника; напротив, именно им он был обязан своим возведением в папский сан и они всегда оставались его верными приверженцами.

Семье Караффа принадлежали несметные богатства, огромные поместья, дворцы, предметы роскоши, которым могли бы позавидовать короли; ни у кого не было таких коней, такой псарни, таких красивых женщин и изнеженных юношей.

Братьям, бесспорно, завидовали, и у них было много врагов. Они, конечно, жертвы наглой клеветы, но все выяснится после первого допроса. Они докажут свою невиновность, поэтому волноваться нечего. Так размышляли кардиналы, очутившись в ватиканской тюрьме.

И не ошиблись в одном: им завидовали, их погубило собственное богатство, а виновником несчастья явился сам папа: он возымел желание завладеть сокровищами Караффа и обогатить своих родственников.

Конфисковать имущество — дело нехитрое: надо быть уверенным, что никто не потребует его обратно. Единственная гарантия этого — смертная казнь. Так решил папа.

Но подобный приговор требовал хоть какой то мотивировки. И папа объявил, что пленники владеют награбленным имуществом, которое они добыли благодаря Павлу четвертому, их родственнику.

«Надо положить конец вредной форме непотизма, — заключил он, — я хочу дать моим преемникам наглядный урок, дабы они не занимались обогащением своих родственников».

Циничный мошенник говорил о злоупотреблениях непотизма, в то время как имущество Караффа перекочевало к племянникам папы, прежде чем приговор успел войти в силу.

Кардинала Карло — того самого, который больше всех помог Джованни Медичи, обеспечив ему голоса священной коллегии, удавили, других обезглавили и трупы бросили в Тибр.

Лишь Альфонсо Караффа удалось откупиться (за сто тысяч экю), после чего он исчез из Рима.

Однако в ту пору иезуиты уже распространились по всему миру, и никто не мог ускользнуть от папы, где бы намеченная им жертва ни нашла себе пристанище.

Спустя три месяца во время пребывания в Неаполе Альфонсо Караффа внезапно занемог и умер в тяжелых мучениях. Какой то иезуит, умудрившийся проникнуть к нему, отравил его.

ЗЛОВЕЩЕЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ.

Расправа с родом Караффа потрясла кардиналов. Она явилась зловещим предостережением. Разумеется, дело не в смерти их коллег — не так уж чувствительны были кардиналы. «Все мы более или менее богаты, — рассуждали они, — каждый из нас может стать жертвой ненасытной жадности святого отца».

Страх перед ним был настолько велик, что они не могли вспомнить без содрогания о происшедшем. При появлении папы они терялись и бледнели, как провинившиеся дети.

Пий четвертый не мог не заметить состояния кардиналов. Понимая, что сейчас никто не осмелится восстать против него, он, не теряя времени, назначил на ответственные гражданские и военные посты своих племянников, не говоря уже о том, что делами римской курии распоряжались многочисленные родственники папы. Таким образом, папа сколотил вокруг себя сплоченную, сильную группу.

Вскоре, однако, церковные дела заставили Пия четвертого установить более дружеские отношения со священной коллегией. Единства церкви в Западной Европе уже не существовало — раскол принял широкие размеры. В Шотландии победили протестанты. В Богемии король Максимилиан стал на сторону лютеран. В Германии Фердинанд открыто защищал новую религию. Во Франции король и сеньоры издали «эдикт терпимости». Все это вынуждало Пия четвертого и кардиналов объединить усилия для борьбы с общим врагом — еретиками. Впрочем, Пия четвертого распутный образ жизни довел до такого умственного состояния, что руководство церковными делами ускользнуло из его рук и перешло в руки его ставленников. Всей церковной политикой стал заправлять кардинал Марк, бывший фаворит Пия четвертого. Ему подчинялась также и папская армия. Пий четвертый, предоставив кардиналу Марку заниматься государственной деятельностью, ударился в разгул. Днем он присутствовал в застенках инквизиции, когда пытали обвиняемых, а ночи проводил с фаворитами и любовницами.

Рост протестантизма в Германии на короткий срок вывел первосвященника из того состояния идиотизма и старческого маразма, в которое он впал. Испанский король настойчиво призывал его уделить внимание печальному положению дел католической церкви. Пий четвертый обратился к императору Максимилиану и к Альберту третьему, герцогу Баварскому, с просьбой провести в жизнь постановления Тридентского собора.

В лице герцога Баварского папа нашел преданного союзника. Альберт уже давно находился под влиянием иезуитов и горячо откликнулся на призыв святого отца, заявив, что готов перебить три четверти своих подданных, лишь бы возвратить оставшуюся четверть в лоно католической церкви.

Как еще можно доказать превосходство одной религии над другой? Очевидно, лучшим богом является тот, во имя которого проливается больше крови. Что ж, по количеству пролитой крови наше триединое божество занимает первое место в мировом пантеоне.

Для начала герцог закрыл протестантскому учению доступ в свои владения, приказав сжечь сочинения еретического содержания. Он заставил профессоров и представителей Ингольштадтского университета под страхом трибунала инквизиции дать клятвенное обещание исповедовать католическую веру. Максимилиан оказался менее послушным, чем Альберт третий. Он не только отказался навязывать силой своим подчиненным католические догматы, но предложил Пию четвертому утвердить своим апостольским авторитетом некоторые из новшеств, принятых уже большинством немцев, и предупредил папу, что если тот не соблаговолит пойти на уступки, то это приведет к углублению раскола.

Почуяв угрозу, скрывавшуюся в заявлении Максимилиана, Пий четвертый умерил тон.

Требования императора заключали в себе два момента: они касались замены евхаристической гостии католиков причастием под двумя видами и разрешения брака для священников. Пий четвертый ответил Максимилиану, что согласен разрешить христианам Германии причащаться под двумя видами, но второй пункт слишком важен, чтобы он мог удовлетворить его.

Святой отец, видимо, считал, что гораздо проще изменить ритуал таинства святого причастия, чем разрешить священникам заменить наложниц женами! С господом богом наместник может не церемониться!

Максимилиан, однако, не хотел удовлетворяться частичной уступкой, стремясь угодить протестантским священникам, которые требовали отмены целибата. Он считал, что запрещение брака вынуждало церковнослужителей содержать наложниц, и, чтобы прекратить безобразия, нужно было уничтожить их причину.

Пий четвертый продолжал настаивать на своем. Но как ни замутнен был его разум, папа все же сообразил, что император крайне раздосадован оказанным ему сопротивлением. Страшась гнева монарха, Пий четвертый стал подыскивать новых союзников. Ему удалось убедить Карла девятого и Филиппа второго, будто император решил вступить в союз с французскими гугенотами, чтобы завладеть их тронами и уничтожить католицизм. Оба монарха заключили союз против Максимилиана. А чтобы одним ударом расправиться с еретиками, было решено, что Екатерина Медичи организует избиение гугенотов во Франции, в то время как испанский король расправится с Наваррой и Нидерландами.

Для выполнения преступного плана папа решил поначалу усыпить бдительность врага.

Святой отец приказал инквизиции ослабить гонения на реформаторов и даже освободить некоторых заключенных — все равно, пройдя через все пытки, они были обречены на смерть.

Он пошел и на большую жертву, чтобы окончательно усыпить бдительность протестантов: проявлял к ним дружелюбие, приглашал немецкого посла и других гугенотов на вечерние трапезы, где, напиваясь, провозглашал бесконечные тосты в честь приглашенных.

Невоздержанность погубила его. Однажды после затянувшейся оргии, во время которой он опустошил дюжину фужеров (его обычная порция), с ним случился удар, и он скончался 9 декабря 1565 года.

ЗЛОДЕЙСТВА ПАПЫ — ПЫТКИ И КАЗНИ.

Римский народ ликовал, узнав о кончине Пия четвертого: наконец то умер жестокий тиран! Но не прошло и двух месяцев, как радость сменилась глубоким отчаянием. За короткий промежуток времени новый первосвященник совершил столько злодеяний, что люди с сожалением вспоминали о его чудовищном предшественнике. Никогда еще на апостольском престоле не восседал столь лютый зверь.

После жарких дебатов в конклаве, длившихся месяц, Антонио Гислиери, исполнявший почетные обязанности великого инквизитора, одержал верх над остальными конкурентами и был провозглашен главой церкви под именем Пия пятого.

Родом он был из очень бедной семьи, и его отдали в доминиканский монастырь, где он служил поваренком.

Юный отрок сразу обратил на себя внимание приора: он был изящен, хорош собой и к тому же обладал незаурядным умом. Все говорило за то, что в будущем он завоюет сердца высоких сановников.

В свободные часы приор обучал юношу богословию, и очень скоро ученик вознаградил усердие учителя: он вполне МОР дать сто очков вперед лучшим ученикам.

Напичкав своего любимца церковной премудростью и зная его рвение и прочие достоинства, приор устроил юношу на должность инквизитора в Комо, где он, преследуя еретиков, проявил такую ретивость, что скоро прославился на всю Италию.

Вероятно, и сам святой Доминик с нежностью взирал на своего молодого последователя и говорил себе: «Если этот плутишка не остановится, то он переплюнет меня в своих доблестных делах». В Комо установился режим террора.

Смерть косила людей как чума, но в конце концов терпению пришел конец: влиятельные люди города добились изгнания свирепого инквизитора.

Его направили сначала в Бергамо, где за короткий срок его неумолимая свирепость вызвала настоящее восстание: народ осадил дворец инквизиторов, и ему пришлось бежать.

Достаточно полное представление о кровожадности этого чудовища можно составить по тем инструкциям, которые он давал после своего назначения на должность генерального инспектора трибуналов инквизиции венецианскому инквизитору.

"Дорогой мой брат, — писал он, — ваше преподобие, я уверен, вы всегда будете помнить о том, что власть, которою вы облечены, должна простираться на весь мир.

Пусть ваша воля будет бесстрастной, непоколебимой и неумолимой, как божье правосудие, которое вы призваны осуществлять на земле. Дабы всегда помнить о высоком своем назначении, повесьте над вашим трибуналом железное распятие со следующими словами писания:

«Место сие страшно, это врата ада или неба…» Пусть никакие размышления о милосердии духа не собьют вас с того пути, на который вы вступили. Помните, что наш божественный учитель сказал: "Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч.

Ибо я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее.

И враги человеку — домашние его.

Кто любит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит сына или дочь более, нежели меня, не достоин меня.

И кто не берет креста своего и следует за мною, тот не достоин меня".

Пусть эти благочестивые слова послужат основным правилом, определяющим ваше поведение.

Пытайте без жалости, терзайте без пощады, убивайте, сжигайте, истребляйте ваших отцов, матерей, братьев, сестер, если окажется, что они не преданы слепо католической, апостольской и римской церкви".

Дальше генеральный инспектор точно указывал штат лиц, необходимый для верховного трибунала (оплачиваемый конфискованным имуществом арестованных): помимо офицеров стражи и агентов, трибунал для успешной работы нуждался в шести испытанных богословах, способных разобраться во всех религиозных вопросах, шести сбирах и двадцати четырех палачах. Двадцать четыре палача на один город! И все они работали без передышки! "Перед тем как принять кого бы то ни было, — писал он дальше, — и посвятить в наши страшные тайны, неофит должен принести следующую клятву: «Клянусь всемогущему богу, сыну его Иисусу Христу, апостолам святым Петру и Павлу, святой апостольской церкви, верховному первосвященнику, святейшей инквизиции в Риме и вашему преподобию, здесь присутствующему, в вечной моей покорности церкви и святому трибуналу. Обязуюсь приложить все свои усилия, дабы обнаружить, изобличить и задержать всякого, на кого падет подозрение в ереси. Я обязуюсь защищать до последней капли крови верховного первосвященника и дело святой инквизиции».

А вот как заканчивалась инструкция генерального инспектора трибуналам инквизиции:

"Заведите столько шпионов, сколько вы в состоянии оплатить. Обязуйте их наблюдать за мирянами, а равно и за церковниками и доносить вам обо всех общественных и частных непорядках. Никогда не ставьте под сомнение их показания, поражайте всех, на кого они вам будут указывать, невинных или виновных, ибо лучше умертвить сто невинных, чем оставить в живых хотя бы одного виновного.

Мы осведомлены о том, что совет десяти является врагом нашей святой инквизиции, ибо мы оспариваем власть, на которую он претендует в отношении церковных дел. Но примите также во внимание те дипломатические отношения, которые связывают вас с некоторыми могущественными домами в Венеции; вам надлежит проявить величайшую осторожность, дабы не усиливать раздражение умов.

Что же касается народа или буржуазии, будьте безжалостны. Хотя бог сам стоит за себя, помните, нам дан в руки меч, чтобы направить его против злонамеренных людей. Без колебания удвойте суровость, если вы увидите рост какого либо противодействия церкви. Мы вынуждены закрывать глаза на бесчинства знати лишь до тех пор, пока провидение не даст нам необходимых средств, чтобы поразить зло в самом его корне. В отношении же народа и буржуазии будьте беспощадны".

Автор этой выразительной инструкции был назначен великим инквизитором при Павле четвертом. С этого момента трибуналы и палачи работали без передышки. Став папой, тиран продолжал свои кровавые подвиги. Прежде всего, он решил отомстить за смерть членов рода Караффа — не потому, что питал к ним дружеские чувства, а потому, что они находились в близком родстве с тем приором доминиканского монастыря, который вывел его когда то в люди. Кроме того, Павел четвертый, содействуя его продвижению, осыпал его величайшими милостями.

Пий пятый отдал распоряжение арестовать судей, приговоривших Караффа к казни, свидетелей, нанятых Пием четвертым, солдат, стражу, палачей, исполнявших приговоры, и предал всех трибуналу инквизиции. Пощаду получил только иезуит, отравивший кардинала Альфонсо Караффа: общество Игнатия Лойолы к тому времени стало столь могущественным, что помешало розыскам монаха. Всех остальных после страшных пыток сожгли живьем.

На этом Пий пятый не остановился. Террор царил в Риме. На виселицах, на кострах гибли тысячи людей. Людей казнили за совершенные десять лет назад преступления, о которых они не имели понятия. Города были наводнены фискалами, ждущими своей доли в имуществе жертвы или просто жаждущими мщения. Человек, восстановивший против себя сыщика папы Пия пятого, попадал в застенок, из которого у него был один путь — на костер. О еретиках же, как бы нелепы ни были обвинения, и говорить нечего.

КАЗНЬ МАТЕРИ.

В течение шести лет понтификата Пия пятого он занимался только казнями и пытками.

Вид крови ему был так же необходим, как простому смертному воздух.

Среди многих историй, свидетельствующих о беспримерной жестокости этого чудовища, особенно выделяется горестный рассказ одного историка конца шестнадцатого — начала семнадцатого века.

Молодую женщину редкой красоты фискалы инквизиции обвинили в том, что она содействовала побегу одной из своих сестер, примкнувшей к кальвинистам.

Когда несчастную арестовали, она была на последнем месяце беременности. Ее бросили в страшное каменное подземелье, где она преждевременно родила.

Несчастная мать, позабыв о страхе и своих страданиях, думала только о ребенке, которого она произвела на свет. Всю ночь она не спускала его с рук. Наутро Пий пятый приказал привести ее в трибунал, хотя несчастная еле держалась на ногах.

Зверь не сжалился над ней. Тщетно молодая женщина валялась у него в ногах и клялась, что о намерениях своей сестры ей стало известно только после оглашения приговора. Ни клятвы, ни слезы, ни мольбы не тронули каменного сердца.

«Исполняйте свой долг!» — приказал он палачам монахам.

Трое доминиканцев тотчас набросились на молодую женщину, раздели донага и привязали к дыбе. Руки и ноги кольцами прикрепили к стене, так, что железо врезалось в тело почти до кости. Затем начали пытку водой.

Но не успели в нее влить восьмую воронку, как у женщины изо рта хлынула кровь, и она потеряла сознание.

Папа, воодушевленный зрелищем, приказал привести жертву в сознание и приложить раскаленную медь к самым чувствительным местам, а ноги подвинуть к огню.

Несчастная издавала вопли, которые тронули бы тигра — ведь у тигров нет религии.

Пытка над молодой и красивой женщиной доставляла садисту удовольствие. Заботясь о том, чтобы жертва не умерла сразу, святой отец распорядился отнести обвиняемую в подвал. Она не подавала никаких признаков жизни, лишь изредка слабо стонала.

Но как только перед ней раскрылась тяжелая дверь, она ожила, вспомнив о ребенке.

Она попыталась подняться на окровавленных, израненных ногах, но тут же упала. Ей пришлось долго кричать, прежде чем тюремщик вошел к ней. «Дайте ребенка», — простонала женщина, показав на угол, куда положила тщательно закутанного младенца, перед тем как отправиться на допрос. Тюремщик бросил ребенка на руки матери. Когда она его раскрыла, то убедилась, что младенец мертв: он замерз.

Прижав трупик к груди, женщина тут же скончалась.

На следующее утро Пий приказал продолжить допрос и, к великому огорчению, узнал, что страдания женщины кончились.

В тот же день агенты папы выяснили, что обвиняемую оклеветали. Но папа не наказал клеветников, а похвалил за усердие, хотя и снизошел к жертве, разрешив выдать труп женщины ее семье.

ВЕРЕВКУ НА ШЕЮ ЗА СЛОВО…

Можно было бы написать целый том о зверствах святейшего отца Пия пятого. Спустя полгода, после того как он взял бразды правления, многие римляне, охваченные страхом, покинули город. Рим превратился в кладбище.

Испуганные кардиналы попытались внушить папе, что суровые меры могут подорвать авторитет церкви. Взбешенный первосвященник прикрикнул на них, и они смолкли.

Его исступление росло. Он увеличил число сыщиков, требовал, не ожидая проверки, забирать каждого, на кого падет подозрение.

Доносите — таков был приказ, — пытка вырвет у обвиняемого признание. Гнусные сыщики святого отца в точности выполняли данные им инструкции.

Они стали хозяевами города, грозными правителями, ибо от них зависела жизнь или смерть самого почтенного человека; одного слова было достаточно, чтобы послать на виселицу или на костер.

Известный писатель Аоний Палеарий стал их жертвой, сказав, что инквизиция является кинжалом, клинок которого направлен против сердца всех ученых людей.

Пий пятый отправил сбиров в Милан, где жил Палеарий, чтобы арестовать его. Из уважения к его профессии папа засадил его в одно из самых грязных подземелий Ватикана.

Как обычно, писателя подвергли допросу. Надеясь сохранить жизнь, если он будет отрицать свою вину, Палеарий, несмотря на самые жестокие пытки, мужественно отрицал, будто произнес злосчастную фразу. Тогда папа прибегнул к чудовищной уловке. В перерыве между пытками он пообещал несчастному писателю, что немедленно выпустит его на свободу, если тот подпишет следующее заявление и тем самым признает, что «папа имеет право убивать еретиков, так же как церковь вправе назначать чиновников для исполнения приговоров инквизиции, и верховный первосвященник вправе собственной рукой по примеру поражать мечом своих врагов».

Палеарий имел наивность поверить обещанию Пия пятого и подписать эту бумагу. Но едва он поставил свое имя, как Пий пятый, изменив тон, сообщил ему, что он подписал собственный приговор, ибо признал, что папа вправе убивать еретиков.

Потрясенный вероломством папы и понимая, что просьбы бесполезны, писатель с презрением высказал его святейшеству все, что думал о его коварстве, низости и жестокости.

«На что вы жалуетесь, брат мой, — спросил его лицемерно один из монахов, окружавших папу, в то время как святой отец, задыхаясь от ярости, пронизывал убийственным взглядом свою жертву. — Не вы ли сами признали, что его святейшество вправе убивать еретиков?» Приговоренный не успел ответить. По знаку папы палачи накинули на шею писателю веревку, прикрепленную блоком к своду, тело несчастного забилось в конвульсиях и вскоре замерло.

Но для отдыха времени не было. Труп Палеария отвязали и тотчас послали за новым обреченным, который занял место ученого на дыбе и на козлах, прежде чем подвергнуться казни. Святой отец не терпел праздности. К тому же обилие арестованных вынуждало действовать быстро, чтобы не загромождать тюрьмы.

ХРИСТИАНСКИЕ СВЯЩЕННИКИ И ЖРИЦЫ ЛЮБВИ.

Пий пятый твердо убежден, что его воля должна господствовать над миром, подобно воле божьей. Никаких возражений он не терпел. Горе тому, кто пытался ослушаться его. И все же в первые месяцы понтификата ему пришлось отступиться от изданного им декрета, вызвавшего возмущение среди всего римского духовенства. И если бы не искусная политика священной коллегии, гордый владыка, вероятно, лишился бы трона.

Дело заключалось в следующем. Папа получил сведения, что несколько кальвинисток, чтобы избежать инквизиции, зарегистрировались как публичные женщины, хотя вовсе не собирались заниматься этой профессией. Папе не представили никаких доказательств, шпионы не могли привести ни одного конкретного примера, но, как мы уже знаем, достаточно было и подозрения. И Пий пятый издал декрет, который обязал всех публичных женщин Рима выйти замуж в течение месяца или убираться из города под страхом публичного бичевания.

Римское духовенство — главная клиентура римских проституток — начало роптать.

Убедившись, что святой отец продолжает упорствовать, священники стали выражать свое недовольство открыто. Кардиналы, учитывая обстановку и понимая, что дело может кончиться мятежом, указали папе, что из за ареста нескольких кальвинисток не стоит рисковать тиарой.

Они обратили его внимание на то, что сорок пять тысяч римских проституток — число не столь уж большое для вечного города и они не всегда успевают обслужить клириков; упразднение же этой женской армии может вызвать полный переворот в быту духовенства и привести к совершенно непредвиденным последствиям.

В ответ на эти столь же веские, сколь и безнравственные соображения Пий пятый заявил, что не позволит никому обсуждать свои действия и требует, чтобы принятое им решение выполнялось безотлагательно. Гордый дух папы не удалось бы сломить, если бы кардиналы не сообразили прибегнуть к последнему аргументу: они напомнили святому отцу, что исчезновение проституток сильно отразится на судьбе мальчиков Рима. И, заметив, что этот довод смягчил папу, добавили, что закрытие лупанариев нанесет большой ущерб апостольской казне.

Потерять такую значительную статью дохода было отнюдь не желательно, и папа сдался и отменил свой эдикт, ограничившись распоряжением, согласно которому проституткам надлежало проживать в специальном квартале, без права выходить оттуда как днем, так и ночью.

ТРИ ЧУДОВИЩА.

Папе было мало превратить в кладбище Италию, маньяк возымел желание терроризировать весь христианский мир. В Испании у него нашелся достойный союзник, поборник католицизма — Филипп второй. Испанские инквизиторы, заливавшие кровью страну, в своем фанатическом рвении не уступали папским инквизиторам. Но, воздавая хвалу жестокому монарху, святой отец был крайне раздражен равнодушием, которое, по его мнению, проявила к еретикам герцогиня Маргарита Пармская, регентша Нидерландов, сестра Филиппа второго.

Маргарита Пармская изо всех сил старалась угодить первосвященнику. Ежедневно издавались приказы об аресте реформаторов. Но судьи, потому ли, что втайне сочувствовали Реформации, или же боялись народной смуты, освобождали арестованных.

В отчаянии Маргарита неоднократно обрушивалась на судей, имевших наглость проявлять свою независимость. Продолжая преследовать еретиков, она пробовала запрещать публичные сборища, закрывала дома, где собирались слушать проповеди.

Но народ не давал себя запугать и оказывал вооруженное сопротивление, вешал агентов, разгонял солдат. Убедившись, что эксперименты не приносят желательных результатов, сестра Филиппа второго прекратила преследования.

По наущению папы король Испании опубликовал новый эдикт, направленный против протестантов Нидерландов, в котором приказывал князьям и сеньорам принудить вассалов принять постановления Тридентского собора, пригрозив конфискацией имущества и лишением должностей и званий.

Вопреки ожиданиям короля угрозы его не подействовали, а, напротив, привели нидерландских вельмож в крайнее ожесточение. По их призыву более тридцати тысяч граждан и крестьян, собравшись в долине перед воротами Брюсселя, поклялись защищать свою независимость.

Затем пятьсот делегатов, сопровождаемые одобрительными возгласами толпы, прошли со знаменами по городу и остановились около дворца регентши. Вид толпы выражал непреклонную волю.

Совершенно растерявшись, Маргарита позабыла инструкции брата и торжественно обещала декретировать свободу веротерпимости. Делегаты молча разошлись. Но не успели они удалиться, как регентша, упрекая себя за проявленную слабость, тут же решила нарушить данное обещание. Организаторы демонстрации терпеливо ожидали отмены эдикта о ереси, прежде чем предпринять новые действия. Наконец они отважились направить делегацию непосредственно к королю с просьбой не на словах, а на деле смягчить строгости религиозных законов.

Святой отец, опутавший сетью шпионов все дворы Европы, сразу был оповещен своими агентами и в свою очередь немедленно поручил нунцию в Мадриде проследить за приездом посланников, а также настроить должным образом Филиппа второго, чтобы тот расправился с посланцами, как они того заслуживают.

Агенту папы не стоило труда выполнить поручение. Папа и король ничем не отличались друг от друга в смысле разнузданности. Монарх и без совета папы поступил бы точно так же.

В день прибытия фламандцев арестовали, отдали на суд инквизиции и сожгли.

Когда страшная весть о подлой расправе распространилась в Нидерландах, разгневанный народ восстал против испанского короля. Пятьсот тысяч граждан, взявшись за оружие, поклялись освободить страну от ига священников.

Такова была подоплека доблестного восстания гезов. Возмущенные патриоты в ответ на злодейский акт короля сжигали церкви, монастыри, убивали священников. Но как бы ни были жестоки их действия, все это было слабым отражением того, что проделывала партия католиков.

Сопротивление католиков было сломлено, восставшие патриоты одержали победу.

Регентша была поставлена перед необходимостью отказаться от услуг инквизиции и издать эдикт о свободе совести.

Это произвело неслыханный эффект. Гезы успокоились. И хотя они еще не сложили оружия — на случай оборонительных мер, — но все же были настроены миролюбиво, и восстание могло бы закончиться, если бы папа не навязал свою волю сестре Филиппа и она вторично не нарушила бы данное ею слово.

Узнав о событиях во Фландрии, Пий пятый немедленно приказал Маргарите уничтожить эдикт и двинуть отборную армию против мятежников, угрожая на сей раз в случае неповиновения отлучением самой герцогини Пармской. Одновременно папа отправил испанскому королю письмо, где упрекал регентшу в снисходительности. Непрерывно посылая один указ за другим, он советовал, настаивал, требовал предпринять решительные меры против реформаторов.

«Надо утопить всех в море, — заканчивал он одно из своих посланий, — пусть меч и огонь превратят в пустыню их плодородные поля и сровняют с землей зазнавшийся город, дабы истинные христиане возликовали, радуясь торжеству нашей веры».

Филипп второй поспешил изъявить покорность и отправил во Фландрию грозную армию под командованием неумолимого герцога Альбы, который полностью оправдал доверие правителя и святого отца.

Получив широчайшие полномочия, защитник католицизма отдал приказ о поголовном аресте всех граждан: вынес смертные приговоры сеньорам с конфискацией имущества (состояние казненных перешло в казну наместника, и он выстроил крепости вокруг городов). Вслед за тем полновластный хозяин поспешно принялся умерщвлять несчастных, переполнивших тюрьмы. Никогда еще казни не совершались столь молниеносно.

Герцог Альба учредил «трибунал смерти», целью которого было уничтожение всех обвиняемых, вне зависимости от их пола, возраста и даже религии. «Все бельгийцы заслуживают смерти, — писал наместнику скорее кровью, чем чернилами, Филипп второй, — протестанты за то, что разрушили церкви, а католики за то, что не оказали должного сопротивления».

Приняв бразды правления, Альба в точности следовал инструкции короля.

В городах и селах замелькали виселицы, костры, плахи, даже на дорогах гнили привязанные к деревьям трупы. Казни длились несколько месяцев. Однажды за один лишь день, между восходом и заходом солнца, сожгли, обезглавили, четвертовали более шестисот граждан. Знатных вельмож, не подчинившихся декрету, постигла та же участь.

Более тридцати тысяч кальвинистов бежали в Германию и во Францию, спасаясь от смерти.

Очутившись в безопасности, изгнанники подняли голову и стали готовиться к тому, чтобы с оружием в руках освободить отечество от тирании Альбы. Большинство французских гугенотов присоединились к ним. Принц Вильгельм Оранский и его брат Людовик возглавили армию.

К несчастью, войска Альбы были многочисленнее и дисциплинированнее. Уже на подходе к Брюсселю протестанты потерпели поражение и были вынуждены бежать во Францию.

Свой триумф герцог Альба решил отметить новыми казнями.

Триумф испанской армии переполнил сердце папы радостью. Он разослал поздравительные грамоты всем палачам Фландрии, восхваляя их усердие. За безжалостное истребление гезов папа вознаградил герцога Альбу шляпой, украшенной драгоценными камнями, и почетной золотой шпагой с надписью: «Доблестному победителю ереси». Благодарный герцог, воздвигнув себе памятник в Антверпене, приказал высечь на цоколе эти слова.

Взаимная привязанность этих злодеев вполне закономерна.

НИКАКОЙ ПОЩАДЫ!

Его святейшество Пий пятый мог потирать руки от удовольствия и благодарить провидение, ибо в то время, как герцог Альба истреблял еретиков во Фландрии, благословенный король Карл девятый с помощью своей матери Екатерины Медичи, фактической правительницы Франции, творил богоугодные дела.

Пий пятый не только зорко следил за политикой французского короля, но и снабжал его деньгами из собственной казны. В то время во Франции шла война с гугенотами, и в таком святом деле алчность отступала перед ненавистью. Когда король, втянутый в игру мощных сил, обнаруживал нерешительность, Пий пятый немедленно подстегивал его словами такого рода: «Именем Христа мы повелеваем вам повесить или обезглавить взятых вами пленников, независимо от их звания, пола и возраста, не поддаваясь чувству жалости. Ибо как невозможно существование мира между сыновьями сатаны и детьми света, так невозможно допустить, чтобы племя нечестивых размножалось впредь. Никакой пощады еретикам: самым справедливым делом во имя нашего бога является пролитие крови врагов католической религии. Пусть потоками льется кровь на алтарь всевышнего. Пусть страх охватит сердце того, кто не повинуется!» Войска гугенотов потерпели крупное поражение. Но маршал, возглавлявший армию палачей, вместо поздравлений, на которые он рассчитывал, удостоился гневных упреков папы: сколько он ни перебил еретиков, не все оказались убиты — некоторые спаслись бегством.

На помощь маршалу Пий пятый направил одного иезуита. Верный ученик Лойолы был человеком методичным. Сначала, как обычно, запылали костры, но этот избитый способ он нашел слишком простым и скорым. Он обрек мужчин на пытки, приказав сдирать кожу с живых. Что же касается женщин и детей, то их пытками он руководил самолично.

Мы воздерживаемся пересказывать зверства этого садиста.

Святой отец, узнав о выполнении его инструкции, наконец то почувствовал удовлетворение.

ПОСЛЕДНИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ СВЯТОГО.

Папа ликовал. Во всех церквах шли торжественные богослужения. Считая, что гугеноты во Франции окончательно разбиты, папа собирался отозвать свою гвардию.

Однако вскоре радость сменилась яростью: в Рим пришли дурные вести — на юге армия гугенотов двинулась форсированным маршем к западным границам Франции, угрожая Парижу. Екатерина Медичи, опасаясь осады столицы, предложила прекратить военные действия. Помимо общей амнистии правительство готово было возвратить конфискованные земли и разрешало протестантам открыто совершать богослужения, а также занимать шесть должностей в парламенте. Кроме того, в их руках оставались четыре крепости.

Уступки, сделанные в пользу гугенотов, казались католикам чрезмерными. Но Екатерина Медичи писала святому отцу, что мирный договор — лишь тактический вольт и что она и ее сын принимают меры для нанесения гугенотам последнего, сокрушительного удара.

Пий пятый не удовлетворился этим ответом. Вместе с иезуитами, чье влияние чрезвычайно возросло при всех дворах Западной Европы, он стал готовить поход против еретиков и направил ко всем христианским государям своих легатов, сообщая о кровавом замысле.

Архиепископ Миланский, на которого возлагалась миссия по организации разбойничьих банд в Пьемонте и Швейцарии, охотно откликнулся на предложение Пия пятого. Папский кардинал, явившийся к Сигизмунду Августу, польскому королю, тоже встретил благосклонный прием. Карл девятый и его мать сообщили, что полностью поддерживают политику его святейшества.

Одна лишь Германия (помимо Англии, которую никакими доводами нельзя было соблазнить) сопротивлялась. Пий тщетно прибегал к разным дипломатическим уловкам, пытаясь воздействовать на императора, но Максимилиан, не столько из гуманных побуждений, сколько из опасения восстановить против себя протестантов обширной империи, отказался от авантюры, которая казалась ему рискованной.

Его отказ так разгневал святого отца, что он занемог и спустя несколько дней умер в возрасте шестидесяти восьми лет.

Смерть первосвященника сохранила жизнь немалому числу протестантов.

Лишь французским гугенотам суждено было подвергнуться той участи, которую папа Пий готовил всем протестантам Европы.

Не забудем также добавить, что церковь канонизировала Пия пятого. Впрочем, он действительно достоин галереи нимбоносных бандитов.

ГРИГОРИЙ ТРИНАДЦАТЫЙ.

Как только мрачное чудовище, именовавшееся Пием пятым, прекратило свое бренное существование, придворные, учитывая ненависть народа к усопшему, расставили гарнизон солдат, закрыв доступ во дворец; они опасались, что народ осквернит труп его святейшества и протащит его с позором по улицам Рима. Когда церемония погребения Пия пятого была закончена, кардиналы заперлись для избрания нового папы. После упорной борьбы большинство голосов получил кардинал Бонкомпаньи, принявший имя Григория тринадцатого. Новый глава римско католической церкви родился в Болонье в 1502 году. Сначала он изучал право и получил докторское звание в двадцать восемь лет. Затем преподавал в университете, где читал лекции до 1539 года, но, рассудив, что карьера профессора не столь доходна и не сулит ни почести, ни власти, он сменил ее на профессию более блестящую. Благодаря Павлу третьему он стал продвигаться вперед; Юлий третий возвел его в должность секретаря апостольской канцелярии; при Павле четвертом он добыл себе епископство, и уже при Пие четвертом деньги набожных дураков помогли ему напялить на себя кардинальскую шапку.

Григорий двенадцатый постарался прежде всего укрепить отношения с французским королем. Когда Карл девятый обратился к нему за разрешением на бракосочетание своей сестры Маргариты Валуа с Генрихом Наваррским, Григорий тринадцатый поспешил дать свое величайшее согласие. «Я не нахожу лучше средства покончить с еретиками, чем этот союз». Эти слова короля вполне объясняют действия новоизбранного первосвященника. Зловещая фурия Екатерина Медичи и ее достойный сын с нетерпением ожидали возможности навсегда освободиться от заклятых врагов.

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ.

Четыре посланца папы разработали план и направились в кабинет Карла девятого.

Роковой час настал. Перед Карлом девятым стоял выбор: либо разделить славу с адмиралом Колиньи, либо быть преданным вечному позору с Екатериной; либо искупить грехи молодости, либо навлечь на себя проклятия современников и потомства. От слова человека неуравновешенного, почти полоумного зависела судьба Франции; одно слово могло предотвратить неисчислимые бедствия, избиение многих тысяч.

По слухам, король какое то время боролся с матерью и ее зловещими советчиками, но в конце концов, когда его обвинили в трусости, взревел: «Вы хотите убить адмирала? Клянусь богом, и я этого хочу! Но тогда и остальных гугенотов во Франции! Всех до единого! А не то они явятся упрекать меня! Клянусь богом, отдавайте приказ! Но только скорее, скорее!» Собственно говоря, все давно уже было подготовлено к избиению: по всем дорогам королевства мчались курьеры с тайными приказами губернаторам провинций. Накануне праздника святого Варфоломея, в достопамятную ночь 24 августа 1572 года, по сигналу из Лувра раздался звон с колокольни Сен Жерменской церкви, а затем крики, вопли, звон клинков, стрельба мушкетов известили о парижской заутрене. Банды разбойников врывались в дома протестантов, и в течение двух только дней тысячи французов — мужчин, женщин, детей — были уничтожены благочестивыми католиками.

Так завершилось святое дело, над которым Пий пятый, наместник милосердного бога, потрудился с таким усердием. 28 августа, спустя четыре дня после страшной трагедии, духовенство, гордясь своими подвигами, торжественно отпраздновало кровавую победу; Карл девятый и его двор не постыдились принять участие в благодарственных молебствиях и в прочих религиозных фарсах.

Массовое избиение гугенотов, последовавшее сразу за восшествием на престол Григория тринадцатого, почти совпало с церемонией коронования нового папы.

Римский двор встретил сообщение о резне с неописуемым восторгом. В замке Святого ангела гремели пушечные салюты. Его святейшество распорядился устроить народные празднества в ознаменование счастливого исхода Варфоломеевской ночи, а затем в окружении кардиналов торжественно проследовал в три римских храма, чтобы вознести благодарность за радостную весть.

Кроме того, Григорий приказал отчеканить памятную медаль, а также заказал известному итальянскому художнику Вазари картину, изображающую избиение еретиков, с надписью: «Папа одобряет убийство Колиньи». Картина и теперь еще красуется в Сикстинской капелле. В свою очередь, кардинал Лоррен (один из Гизов) приказал поместить в храме святого Людовика благодарственную надпись по поводу позорной победы, одержанной сыном Екатерины Медичи благодаря советам и молитвам святого отца.

Во всех церквах Италии, даже в Венеции, церковные проповедники, главным образом иезуиты, произносили пламенные речи, восхваляя Карла девятого и его мать.

Филипп второй Испанский ликовал не меньше папы. Вся же остальная Европа приняла весть с ужасом и отвращением.

Всем известно, что Варфоломеевская ночь привела к четвертой религиозной войне, ибо, несмотря на массовое избиение, не все гугеноты были истреблены; вскоре они стали еще сильнее и еще более независимыми, чем прежде.

Кроме того, произошло еще нечто невероятное: кровавая резня уничтожила старую, средневековую церковь; ее вдохновители считали, что стоят на верном пути, но их победа оказалась самоубийством. Именно с той поры от католичества отвернулись многие честные, прямодушные верующие. Варфоломеевская ночь вызвала также возмущение многих иностранных правительств, а королевская власть и церковь во Франции стали подвергаться нападкам и оскорблениям.

В то время как почтенный Григорий тринадцатый и его верные иезуиты прославляли подвиги Карла и его преступной мамаши, испанцы опустошали Фландрию и совершали там столь же гнусные злодеяния. Казалось, герцог Альба хотел перещеголять Екатерину Медичи и ее сына.

Прежде чем покинуть Нидерланды, герцог утопил в крови несколько городов.

Он хвастался, что его солдаты уничтожили более ста пятидесяти тысяч бельгийцев, а двадцать тысяч человек он замучил в застенках.

Но Григорий тринадцатый не удовлетворился расправой над еретиками, он стремился также захватить их имущества Папа потребовал, чтобы Карл девятый учредил суд инквизиции во Франции и провел в жизнь знаменитые постановления Тридентского собора — те самые, которые были отвергнуты парламентом. Естественно, претензии папы вызвали всеобщее недовольство. И вот в тот момент, когда считали, что с реформаторами покончено, они подняли голову, укрепились в ряде городов и объявили, что двинутся к Лувру требовать у короля отчета за страшное избиение их единоверцев.

НОВЫЕ ЖЕРТВЫ РЕЛИГИИ.

Карл девятый, напуганный угрозами гугенотов, стал смиренно заискивать перед теми, чьих братьев он беспощадно истребил. Король пытался снять с себя вину за Варфоломеевскую ночь и взвалить ответственность на Гизов и римскую курию. Он дошел до того, что наперекор папскому легату приказал возвратить гугенотам конфискованное имущество, а в конце концов вообще объявил себя покровителем реформаторской церкви.

После смерти Карла девятого королевский скипетр достался его брату Генриху третьему. При нем французский двор превратился в настоящий вертеп. «Жизнь королевского двора, — рассказывает один летописец, — проходила в балах, пирах и оргиях, после которых Генрих третий вместе со своими фаворитами шатался по ярмаркам, рынкам, площадям, оскорблял честь женщин и девушек, насилуя мальчиков, избивая отцов и матерей, посмевших защищать своих детей. Повеселившись, распутники устраивали комедию покаяния, обряжались в рясы с красными, черными, синими, зелеными или белыми капюшонами и отправлялись в церковь, а затем шли к астрологам и гадателям: старики покупали любовные снадобья, молодые — яды для устранения старых мужей своих возлюбленных. В эту эпоху растления нравов мужчины и женщины без угрызения совести пользовались кинжалом или ядом, чтобы избавиться от соперников».

Таковы были нравы набожного двора содомита Генриха третьего, верного друга и союзника Григория тринадцатого.

ИЕЗУИТЫ ЗА РАБОТОЙ.

Между тем подошел срок всемирного юбилея. Григорий с нетерпением ожидал его, надеясь пополнить опустевшую папскую казну. Как и в прежние годы, в Рим отовсюду стекались благочестивые глупцы, чтобы сложить богатые дары к ногам наместника Иисуса Христа. Золото позволило папе сколотить банду наемных убийц и вновь призвать к священной войне.

В то время как Григорий поправил свои финансовые дела, Генрих третий испытывал немалые затруднения. Он требовал новых налогов, а это вызвало сильнейшее волнение среди парижан. «Священная лига» подняла голову; ее члены подстрекали народ к восстанию, обличая короля, чье распутство перешло всякие границы. Они называли его узурпатором и требовали передать власть подлинному потомку Карла Великого Генриху Гизу, главе Лиги.

Чувствуя свое бессилие, Генрих третий собрал Генеральные штаты; депутаты, находившиеся под влиянием иезуитов, высказались за поход против кальвинистов.

Казалось, война была неизбежна. Но королю не хватало главного — презренного металла. Дерзкие выходки Гиза, ненависть Лиги заставили его заключить соглашение с реформаторами. Король предоставил им свободу вероисповедания, вернул отнятые у них земли и привилегии и восстановил доброе имя тех, кто пал жертвой во время Варфоломеевской ночи. В довершение король согласился отменить целибат для священников. "Эдикт, — по словам одного историка, — мог бы привести страну к благоденствию, но никто не верил в искренность заманчивых обещаний Генриха третьего. Папа же и Гиз были заинтересованы в том, чтобы разжечь кровавую гражданскую войну во Франции. С этой целью папа немедленно выслал на помощь Лиге одного из самых ловких дипломатов того времени — иезуита Генриха Сомье, который умело воздействовал на умы и возбуждал мятежи и смуты. Со своей стороны, Генрих Гиз набирал себе приверженцев: с помощью денежных раздач он сколотил армию, хранил в своем дворце запасы оружия и открыто призывал к свержению династии Валуа.

Решив, что дни его сочтены, король удвоил численность гарнизона, охранявшего Лувр, и в свою очередь создал армию из гвардейцев и наемников швейцарцев для защиты короля и религии".

НЕУДАЧИ ПАПЫ.

Григорий тринадцатый стал искать новых союзников. Он восстановил орден святого Василия, объединявший в одном Неаполитанском королевстве пятьсот монастырей.

В Риме папа основал около двадцати коллежей, управляемых черной ратью; он старался распространить иезуитскую заразу по всему свету, вплоть до Японии.

Помимо этого тиароносный миротворец не прекращал тайком сеять семена раздора между властителями Европы, чтобы использовать их распри в интересах римской курии. Он убеждал Хуана Австрийского вступить в брак с Марией Стюарт и низложить королеву еретичку Елизавету, но прежде всего объявить войну Голландии и тем самым лишить возможности принца Оранского оказать помощь Великобритании.

Хуан, находившийся до этого в затруднительном положении, вступил было в переговоры с бельгийцами, но, как только пришла долгожданная поддержка от папы, он нарушил договор, заключенный с протестантами. Вероломство, однако, не принесло выгоды. Брюссельцы взялись за оружие, выгнали наместника Филиппа второго и провозгласили правителем Нидерландов принца Оранского.

Но предприимчивого Григория тринадцатого не так то легко было обескуражить. По его приказу тучи иезуитов ринулись в Ирландию, чтобы поднять восстание против Елизаветы.

«Его святейшество, — рассказывает историк Лашатр, — основал орден особых миссионеров, призванных подготовить восстание в Англии: он организовал целый отряд, в состав которого вошли шестьдесят четыре иезуита из англичан, шотландцев и ирландцев. Иезуиты поклялись приложить все усилия, чтобы лишить короны и жизни еретическую королеву Елизавету. Фанатики отправились в Лондон за мученическим венцом. Трое из них, изобличенные в заговоре на жизнь государыни, были задушены, обезглавлены и четвертованы. Папа предписал их канонизировать, а оставшимся в живых приказал организовать новый заговор, действуя более осмотрительно».

ФИЛИПП ВТОРОЙ ОБХОДИТ ПАПУ.

В Португалии иезуитам повезло значительно больше, чем в Англии: они приобрели влияние и превратились в грозную силу. Наследникам Лойолы удалось уговорить короля Португалии Себастьяна, племянника Филиппа второго, предпринять военную экспедицию в Африку. Увы, обращенные в христианство марокканцы оказались ненадежными католиками и убили дурака Себастьяна.

Корона слабоумного короля, не имевшего потомства, перешла, не без помощи черной рати, к его дяде кардиналу Генриху. Едва старый проказник уселся на трон, как у него появилось желание иметь потомков. Он попросил у папы Григория разрешения вступить в брак с молодой особой, которую ему подыскали иезуиты. Хитрый папа, который давно с вожделением поглядывал на Португальское королевство, отклонил брак по религиозным мотивам. А Филипп второй, ближайший наследник, тоже мечтавший прибрать к рукам Португалию, пригрозил королю кардиналу, что захватит его владения, если тот вздумает ослушаться папу. Больной старик недолго томился и через полтора года отошел в лучший мир.

Испанский король немедленно двинул свои войска в Португалию, не обращая внимания на вопли иезуитов и разгневанного Григория тринадцатого, который собирался передать этот трон своему побочному сыну. Папа, однако, не решился отлучить Филиппа второго, так как весьма нуждался в нем, и ему пришлось поздравить победителя.

СЕРИЯ ЗАГОВОРОВ.

Положение в папских владениях день ото дня становилось все более тяжелым. Милану пришлось испытать сразу два бедствия: чуму и племянника папы архиепископа Шарля Барроме. Рим был доведен до истощения махинациями святого отца и его возлюбленного сына, скупивших зерно, чтобы потом спекулировать им.

Со всех сторон Григория тринадцатого осыпали проклятиями. "Вскоре, — рассказывал летописец, — появились шайки разбойников, которые бродили по дорогам, грабили путешественников и купцов, совершали набеги даже на святой город.

Несчастных, доведенных голодом и отчаянием до разбоя, поддерживали иногда некоторые могущественные сеньоры, ненавидевшие папскую тиранию и предоставлявшие в своих дворцах убежище бандитам.

Папа распорядился произвести обыск во всех домах в окрестностях Рима, а особенно тщательный — во дворце Раймондо Урсино. Сбиры, выполняя приказ папы, арестовали во дворце Урсино несколько невинных людей. Но когда они собрались уже отвозить арестованных, чтобы бросить их в подземелье замка Святого ангела, явился хозяин со своей свитой. Он потребовал освободить пленников, но офицер римской курии отказался. В результате произошла стычка, в которой Раймондо Урсино был убит.

Убийство вызвало волнение в народе, римляне бросились в Ватикан, и Григорию удалось успокоить толпу только тем, что он приказал немедленно обезглавить офицера и солдат, убивших Урсино.

Глубокая ненависть, которую испытывали все классы общества к папскому деспотизму, помогла брату Раймондо Урсино поднять мятеж и напасть на замок внука Григория.

Убив его собственной рукой, Урсино с огромной толпой недовольных бежал из Рима, где начался страшнейший террор".

Как ни отвлекали разбойничьи шайки внимание Григория тринадцатого, он все же не забывал о других лелеемых планах: соблюдая интересы Испании, он поддерживал герцога Анжуйского, продолжая интриговать против Нидерландов. А когда казна его вновь стала истощаться, папа принял твердое решение нанести окончательный удар и убрать со сцены принца Оранского, одного из наиболее грозных противников римской курии. Однако иезуит, которому было поручено выполнить святую миссию, промахнулся (перст божий не вмешался вовремя!); его поймали с поличным, и народ расправился с ним.

Неудача заговора привела в ярость неутомимого Григория тринадцатого. С помощью учеников Лойолы он нашел фанатика, который, оказавшись более удачливым, чем его предшественник, и заколол грозного врага апостольской римской церкви.

Папа убийца попытался таким же путем и как можно скорее избавиться от Елизаветы Английской. Вооружив другого фанатика, он отправил его в Англию. Но там заговор провалился, незадачливого агента изобличили и казнили. Дорого обходится венец мученика!

Королева Елизавета, выведенная из терпения, разразилась грозным эдиктом против католиков и иезуитов, запретив им под страхом смертной казни появляться на Британских островах.

ФИГЛЯРСТВО ГРИГОРИЯ ТРИНАДЦАТОГО.

В некоторых странах дела иезуитов шли неважно. Григорий тринадцатый счел необходимым поднять их авторитет в глазах Европы. Хитрый первосвященник инсценировал торжественный прием в Ватикане мнимых японских послов.

Роль посланцев исполняли четверо рыбаков, доставленных иезуитами из Японии. Прибывших в Рим так называемых послов встретила депутация священной коллегии, и их отвели с большой помпой к папе, давшему им аудиенцию.

Рыбаки вручили старому комедианту Григорию три послания японских принцев.

Светлейшие принцы, выражая глубочайшую преданность и любовь к наместнику царя небесного на земле, глубоко сожалели о невозможности лично засвидетельствовать свою благодарность и покорнейше просили наградить доблестных иезуитов — ревностных защитников истинной веры. Заслушав послания, преемник апостола Петра патетически воскликнул: «Слава, слава мужественным детям Иисуса! Слава ученикам Игнатия Лойолы! Мне довелось увидеть торжество иезуитов! Теперь господь может призвать к себе раба своего!» Несмотря на эффективную инсценировку, комедия, разыгранная Григорием тринадцатым, никого не ввела в заблуждение. До конца жизни Григорий продолжал строить козни в Европе, ибо вся его политика основывалась на том, чтобы интриговать и сеять семена раздора. Но внезапно его сразил апоплексический удар, и он умер 10 апреля 1585 года.

Так кончил свои дни гнусный папа, дерзнувший прославлять вдохновителей Варфоломеевской бойни!

ПРЕЕМНИК ГРИГОРИЯ ТРИНАДЦАТОГО.

Как сообщает нам летопись, Феличе Перетти родился в семье бедного виноградаря.

Когда сбиры безжалостно расправились с его отцом за мелкое браконьерство, мальчика отдали в услужение к соседнему фермеру. Как то вечером францисканский монах Салери, заблудившись, встретил юного свинопаса. Мальчик вывел монаха на дорогу и по пути рассказал ему о печальной судьбе своей семьи.

Тронутый участью мальчика, Салери забрал его в монастырь. Юный послушник попал в обучение к монаху богослову. Не по летам развитый, Феличе сразу же обнаружил редкие способности и огромное усердие в занятиях науками. Он был подвержен страшным припадкам вспыльчивости, которые, правда, быстро проходили.

Других недостатков у юного Феличе не было.

В двадцать шесть лет он получил звание доктора богословия и кафедру профессора. Спустя восемь лет он отличился как проповедник, и карьера монаха Перетти, бывшего свинопаса, изменилась. В проповедях он рьяно призывал изобличать еретиков и обратил на себя внимание иезуитов. Его назначили инквизитором в Венеции. Его неумолимый характер и жестокие меры, проводимые в стране по требованию Пия пятого, который в то время был инспектором трибунала святой инквизиции, вызвали широкое возмущение, и Перетти был вынужден бежать, спасаясь от народного гнева.

Рассказывают, что, когда коллеги упрекали его за это, он ответил: «Я поклялся стать папой в Риме и не мог позволить себе быть повешенным или убитым в Венеции».

Лукавый монах — будущий Сикст пятый — не проявил желания стать мучеником.

Благодаря покровительству гнусного Пия пятого Перетти стал быстро продвигаться по иерархической лестнице: он был генералом францисканского ордена, затем епископом и, наконец, кардиналом. До того как он надел пурпурную мантию и шапку кардинала, Перетти был преданным соратником святого отца, точной копией своего могущественного и кровавого патрона. Но, вступив в ряды банды священной коллегии, он, видимо, рассудил, что получил от папы все, что можно, и резко изменил свое поведение: волк надел шкуру ягненка.

УХИЩРЕНИЯ БУДУЩЕГО ПАПЫ.

После смерти Пия пятого кардинал Монтальто (таково было теперь его имя) покинул роскошную резиденцию и поселился в скромном домике вблизи церкви Санта Мария Маджоре. До конца понтификата Григория тринадцатого кардинал оставался в уединении, заявив окружающим, что отныне будет заботиться о спасении своей души.

Внешне он также очень изменился: сгорбился, одряхлел, говорил тихо, прерывистым голосом; весь его облик напоминал человека, близкого к смерти. К концу понтификата Григория он и вовсе перестал показываться на людях.

Когда кардиналы собрались в конклав, после похорон Григория тринадцатого, Монтальто выглядел еще более немощным и дряхлым. Ввиду того что все члены священной коллегии стремились завладеть тиарой, они остановили свой выбор на кардинале Монтальто, считая, что новый папа проживет недолго, а тем временем они придут к тому или иному решению.

Избрание лукавого Монтальто состоялось 24 февраля 1585 года.

"Как только Монтальто, — пишет Морис Лашатр, — отсчитал двадцать шесть голосов, произошла совершенно неожиданная сцена, которая привела конклав в смятение: кардинал Монтальто гордо выпрямился, отбросил в сторону палку и вздохнул полной грудью, как здоровый тридцатилетний человек. Кардиналы в ужасе переглянулись.

Старейшина, поняв, что коллеги его поторопились и раскаиваются в этом, воскликнул: «Повремените, братья мои, возможно, произошла ошибка при подсчете!» «Нет, — твердо возразил Монтальто, — баллотировка прошла по закону». И человек, который час назад не мог произнести слово, не задохнувшись от кашля, зычным голосом, потрясая своды капеллы, пропел: «Тебя, бога, хвалим». Затем он опустился на колени перед престолом для молитвы. Но кардинал Медичи, стоявший рядом, заметил, что уста его не шевелились и он, не выказывая ни малейшего волнения, спокойно взирал на лик спасителя.

Когда новый папа поднялся, один из членов конклава поздравил его с происшедшей в нем переменой. «Я сгибался, — ответил Монтальто, — надеясь обрести на земле ключи католического рая; теперь, когда они у меня в руках, я могу смотреть богу прямо в лицо». Когда церемониймейстер, приблизившись к нему, согласно обычаю спросил, согласен ли он принять сан первосвященника, Монтальто ответил: «Я не могу получить больше того, что уже получил, но я бы не отказался от большего, ибо чувствую в себе силы управлять не только церковью, но и всей вселенной».

После этого он взял одежду первосвященника и облачился, не прибегая к помощи камергеров. Все было настолько необычно, что кардинал Рустикуччи не удержался и сказал: «Я вижу, пресвятой отец, что скипетр исцеляет больных кардиналов и возвращает им молодость».

«Я убедился в этом на собственном опыте», — невозмутимо ответил Монтальто и возложил тиару на голову. Он был возведен на престол под именем Сикста пятого".

ПЕЧАЛЬНЫЙ ДЕБЮТ.

В день коронации новый папа, вместо того чтобы согласно установленным традициям объявить об амнистии, отправил на виселицу шестьдесят особенно упорствующих еретиков — в назидание остальным.

Летописцы рассказывают, что Сикст пятый не проявил милости и к мнимым японским послам. Отлично зная, что в жалком фарсе виновен умерший папа, он предпочел скрыть следы неприглядного мошенничества, чтобы не бросить тень на папство: он не отказал им в почестях, допустил к церемонии целования туфли, присвоил звание «кавалеров золотых шпор», римских патрициев, на торжественном богослужении сам лично потчевал святыми дарами и, что более существенно, пригласил на роскошный банкет, после чего, вручив письма к японским принцам, отправил их восвояси.

Со дня отплытия никто не слыхал, какая участь постигла бутафорских послов.

Авторы хроники — злоязычники — имеют дерзость утверждать, что "иезуит, которому надлежало сопровождать послов, сообщил своему генералу, что в секретной беседе с его святейшеством ему было сказано: «Комедия окончена, выполняйте нашу волю, и да будет море им могилой».

Очутившись на престоле, Сикст сразу же вызвал к себе сестру Камиллу и ее потомство, подарил ей дворец, поместья и назначил огромную пенсию. На следующий день в Риме из уст в уста передавался анекдот о прачке, превратившейся в принцессу. Когда Сикст узнал об анекдоте, он рассвирепел и распорядился во что бы то ни стало разыскать автора, обещав в награду сорок тысяч экю.

Хотя жестокость Сикста была всем известна, автор по наивности сам явился к святому отцу. Он дорого поплатился за свою неосторожность: папа распорядился, чтобы казначей отсчитал ему сорок тысяч экю, а затем приказал палачу отсечь ему язык и правую руку. Оба распоряжения тотчас были выполнены.

Варварский способ внушать, что гораздо умнее — держать язык за зубами!

Как видно, бывший свинопас не был чувствителен. Он отрешил от должности всех судей, которые при папе Григории оказывали снисхождение еретикам, расширил полномочия внутренней полиции в папских областях, разрешив ей действовать по своему усмотрению. Кроме того, он издал эдикт, осуждавший на смертную казнь всех, кого уличат в адюльтере (это весьма заметно отразилось на численности населения вечного города!).

Летописцы рассказывают следующую историю, свидетельствующую о суровости Сикста: некий сеньор из Салерно, не будучи подданным первосвященника, считал, что страшный эдикт не имеет к нему отношения. Сикст пятый пришел в ярость, когда узнал, что иноземец осмелился не повиноваться приказу, и потребовал, чтобы губернатор строго следовал закону. Губернатор заметил, что нарушители являются подданными Неаполитанского королевства и потому их нельзя судить по законам чужой страны. «Это все, что вас останавливает? — спросил папа. — Если вы столь добросовестны, повесьте любовников и мужа на веревке, купленной в Неаполе».

Достопочтенный отец признавал только те законы, которые изобретал сам. Бедняга муж слишком дорого заплатил за свою снисходительность: его обрекли на виселицу за то, что он был рогат. Не слишком ли много бед на одну голову?

Решив искоренить преступность, папа возымел странную идею — обуздать обнаглевших клириков. Это касалось, в частности, кардиналов, членов священной коллегии, которые, злоупотребляя правом неприкосновенности, никогда не платили долгов.

Чтобы дать пример святошам, папа уплатил все старые долги (заметим, кстати, что сделать это ему было нетрудно: одной рукой платил, а другой — брал). Он обложил население своей столицы чрезвычайными налогами и со всей строгостью следил за сборами податей, что привело к народным смутам.

Трусливый, как большинство тиранов, Сикст пятый дрожал за свою жизнь и потому запретил всем гражданам носить оружие в городе. Всех, кто осмеливался нарушить приказ, ожидала смертная казнь. Он не пощадил даже отрока, поднявшего кинжал на сбиров, оскорбивших его, — приговорил и шестнадцатилетнего юношу к смертной казни. Когда защитник сослался на закон, запрещавший применение смертной казни в отношении несовершеннолетних, пресвятой отец воскликнул: «Властью, доверенной мне господом, я даю ему мои собственные десять лет — приведите закон в исполнение!»

СИКСТ ПЯТЫЙ ПЫТАЕТСЯ УГРОЖАТЬ КОРОЛЯМ.

Сурово расправившись с врагами, Сикст решил вступить в борьбу с европейскими монархами, и даже с таким ревностным католиком, как Филипп второй.

Прежде всего он начал интриговать против Франции, продолжая политику Григория тринадцатого. Он натравливал католиков против Бурбонов и разразился грозной буллой против еретика и раскольника Генриха Наваррского и всех протестантов.

Генрих, в свою очередь, поносил папу предателя и антихриста в воззваниях, которые расклеивались на стенах домов, и папе оставалось только дивиться его мужеству, восхитившему весь христианский мир.

Восшествие Сикста на престол произвело сенсацию в Англии. Королева Елизавета отправила в Рим посла выяснить намерения папы относительно новой, англиканской церкви. Елизавета вручила дипломату свой портрет, украшенный драгоценными камнями (он предназначался для кардинала Александра, племянника папы), и приказала любыми средствами завоевать расположение первосвященника.

Сикст оказал милостивейший прием молодому послу, с живейшим интересом расспрашивал его о повелительнице Англии. Когда молодой дипломат, воспользовавшись случаем, передал портрет императрицы, его святейшество, внимательно разглядывая его, печально воскликнул: "Благородное лицо!

Замечательная женщина! Как часто я жалею, что мой сан лишает меня возможности вступить в брак. Клянусь бородой Христа, я бы выбрал только Елизавету, и наши дети были бы достойны нас!" Закончив аудиенцию, его святейшество поручил своему племяннику оказать послу должное внимание.

В беседе с племянником посол мог почерпнуть немало благоприятных сведений об отношении его святейшества к планам Елизаветы, касающимся Испании. В знак своего уважения к королеве папа уполномочил племянника подарить ей свой портрет. Обрадованный посол тут же написал Елизавете об успешно выполненной миссии и предложил королеве, не мешкая, подписать соглашение с Нидерландами и двинуть войска против испанцев.

Как легко догадаться, наивный посол был просто одурачен вероломным папой.

В действительности Сикст пятый преследовал лишь одну цель: стравить двух монархов и ослабить того и другого в интересах Рима. По отношению же к республикам хитрый Сикст вел себя весьма миролюбиво.

Однажды он сделал строгий выговор своему нунцию, приказавшему арестовать протестантского священника на швейцарской территории. Вот что папа написал чересчур ретивому слуге: "Разве вы забыли, что мы направили вас в Швейцарию для того, чтобы установить мир между кантонами, а не для усиления смут?

Мы поручили вам установить согласие между еретиками и католиками, а не натравливать их друг на друга. Пора понять, что не в наших интересах обращаться со свободными народами так, как мы действуем по отношению к государям. Всякие волнения и революции у независимых народов всегда опасны для христиан и, напротив, всегда благоприятны для еретиков. Я категорически предлагаю вам действовать осторожно и вести себя сдержанно со швейцарцами, которые отказываются войти в лоно нашей церкви. Не подражайте неуклюжей ретивости иезуитов, которые, стремясь защитить наш престол, иногда наносят ему самые тяжелые удары".

ПАПА И БЛАГОЧЕСТИВЫЕ ОТЦЫ.

действительно, иезуиты, которые не останавливались ни перед каким преступлением во славу святого дела, не раз дискредитировали папство. Дипломатическая игра Сикста пятого была отнюдь не по вкусу сынам Лойолы. Они попытались привлечь на свою сторону племянника Сикста, и тот предложил святому отцу взять духовником иезуита. Дядюшка ответил на это строжайшим нравоучением: он запретил племяннику якшаться с грязными плутами и добавил: «Им пошло бы впрок самим у меня исповедоваться, а не выслушивать мою исповедь». Когда же его гнев приутих, он рассудил, что гораздо выгоднее в интересах святого престола постараться перехитрить иезуитов, и, вняв просьбам племянника, согласился даже присутствовать на богослужении у иезуитов.

Рассказывают, что после мессы, торжественно освященной присутствием первосвященника, благочестивые отцы попросили оказать им милость — посетить их общину. Однако, когда папа выразил желание обозреть также подвалы, где хранились их сокровища, руководитель общины с грустью ответил: «Увы, подвалы пусты; никогда еще общество не было столь бедным, как ныне, под властью вашего святейшества». «А куда же девались богатства, которые вы сколотили в Америке и Японии? — не удержался Сикст пятый. — Вам немало платят за ваши убийства. Теперь я вижу, что все обвинения в ваш адрес — отнюдь не поклеп: вы лицемерно скрываете ваши преступления, так же как и сокровища. В ближайшее время я займусь вашим поведением и кассой. Уж я позабочусь о том, чтобы сделать вас наилучшими христианами».

Но, несмотря на сильное желание обуздать черную рать, святой отец не был в состоянии осуществить задуманное. Он назначил кардинала Альдобрандини для расследования всех жалоб на иезуитов. Результат оказался весьма любопытным.

Члены комиссии заявили, что «не нашли в Италии ни одного монастыря, где бы монахи не предавались пьянству, праздности, содомии и прочим мерзостям. Посетив сто двадцать два мужских и женских монастыря в Австрии, они насчитали в мужских монастырях сто девяносто девять проституток, пятьдесят пять мальчиков или девочек моложе двенадцати лет; в женских монастырях — четыреста сорок пять мужчин, исполнявших роль слуг и возлюбленных».

Что касается монастырей, расположенных во Франции, то положение там было признано еще более скандальным.

Моралист Сикст энергично обрушился также против излишней роскоши в одежде и быту, что возбудило особую ненависть к нему со стороны купцов и женского пола.

ЛИЦЕМЕРНАЯ ПОЛИТИКА.

Сикст пятый, весьма тонкий интриган, играл очень странную роль в той войне, которая известна под названием войны трех Генрихов. Натравливая отдельные партии одну на другую, он не поддерживал Лигу, но в то же время сурово порицал выходки французского короля и предавал анафеме Генриха Наваррского. Жестокий и коварный папа желал поражения всех трех партий и в междоусобице видел выгоду для святого престола.

Такую же политику глава церкви вел и в отношении Елизаветы. Уважение, которое он выказывал королеве, было притворным, внешним и нисколько не мешало ему помогать испанскому послу и иезуитам в организации заговора против английской королевы, в результате которого окровавленная корона перешла бы к Марии Стюарт.

Но «честных» людей, действовавших во славу милосердного бога, постигла неудача: заговор был раскрыт, все его участники арестованы и казнены по обвинению в государственной измене, а Мария Стюарт по приговору Елизаветы обезглавлена.

"Не проявляя ни малейшего волнения по поводу трагической смерти шотландской королевы, — пишет историк Лети, — папа, выслушав своего посла, воскликнул: «Завидую тебе, Елизавета, ибо ты отмечена богом, к твоим стопам упала коронованная голова, тогда как я проливаю кровь нечестивых сеньоров, темных авантюристов и несчастных писак!» И он немедленно предложил своему дружку Филиппу второму извлечь выгоду из казни Марии Стюарт!

Испанский король одобрил замысел Сикста, выдвинув ряд условий, в том числе пожалование кардинальской шапки англичанину Алану — предателю, продавшемуся Испании. Папа принял условия и отправил сэра Алана в качестве своего легата в Испанию, чтобы поторопить короля с подготовкой армии для борьбы с Англией.

В тайном соглашении папа обязался уплатить миллион экю, как только испанские войска завладеют хотя бы одним английским городом. Больше того, папа обещал снять чрезвычайные подати с владений Филиппа второго. Однако Филипп, не слишком доверяя папе, не начинал военных действий и, боясь обмана Ватикана, потребовал торжественного отлучения британской королевы. Папа поспешил удовлетворить требование своего достойного соратника и выступил на собрании кардиналов и иностранных послов с длинной буллой: "Мы, Сикст пятый, всемирный пастырь стада Христова, верховный правитель на земле, узрели, что народы Англии и Ирландии из за того, что подчинились правлению нечестивой, кровавой Елизаветы, ныне погрязли в ереси, грозящей затопить весь христианский мир, и подобно ей отказываются признать власть римской церкви. Чтобы спасти от мук и страданий заблудшие души, во имя спокойствия и единства в христианском мире, мы низлагаем еретичку Елизавету, которая незаконно претендует на титул королевы Британских островов.

По внушению святого духа, во имя общего блага церкви, мы подтверждаем решение, вынесенное нашими предшественниками Пием пятым и Григорием тринадцатого против новой Иезавели. Мы лишаем ее королевского звания, всех прав и привилегий. Мы освобождаем всех подданных от клятвы верности и запрещаем оказывать презренной еретичке какие либо услуги. Пусть ни одна рука не протянется ей на помощь! Пусть она будет одинока и гонима, как одержимая бесом! Клеймите и преследуйте всех ее приверженцев, живых и мертвых, и пусть их судит трибунал инквизиции! Мы обещаем вознаградить не только в вечной жизни, но и в этом мире всех, кто выполнит свой долг перед святою церковью. Мы даем отпущение грехов всем, кто, взявшись за оружие, под предводительством дорогого нашего сына Филиппа второго пойдет сражаться с нечестивой Елизаветой. Мы отдаем Британские острова в полное владение монарха в награду за ревностное служение святому престолу и за проявленную им любовь к благочестивым католикам Нидерландов".

Отлучение было обнародовано во всех христианских церквах под колокольный звон, при свете тысяч свечей.

В Мадриде, в часовне Эскуриала, затянутой трауром, испанский король весь в черном, в окружении высших чиновников повелел нунцию огласить грозную анафему против «презренной Елизаветы».

ГНУСНОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО.

Похоже было на то, что Сикст пятый и в самом деле вознамерился принять сторону Филиппа второго и обеспечить ему английскую корону. Молодой английский посол, убедившись, что был обманут римской курией, уже собирался покинуть вечный город, когда его пригласил к себе первосвященник.

Сикст долго беседовал с ним «о тяжкой доле властителей, о необходимости скрывать свои мысли и действовать против своих чувств»; он снова заверил посла в глубоком уважении и в искренних дружеских чувствах к Елизавете и даже попросил его немедленно написать королеве предостережение против Филиппа второго, указав, что,

«возбудив против себя гнев испанца убийством распутной шотландки, Елизавета подвергает себя риску быть убитой его агентами». Он дошел до того, что заявил: «…титул папы вынуждает его выступать на стороне ненавистного Филиппа, с которым он охотно бы расправился так же, как Елизавета с Марией Стюарт». Наконец, папа поклялся, что обещанная им Филиппу помощь является иллюзорной, поскольку она сводится к пурпурной шапке для дурака Алана и к смехотворному отлучению Елизаветы, что обещанный им Филиппу миллион экю он обязался уплатить лишь через шесть месяцев, после того как испанские войска завладеют частью английской территории, чего, несомненно, королева не допустит. Сикст передал послу Елизаветы подробное письмо короля Испании о состоянии его армии, военачальниках и о плане его похода. Словом, Сикст пятый предал Филиппа!

Получив эти сведения и услышав комментарии посла, Елизавета разыграла такую же комедию, как и ватиканский Юпитер; как глава англиканской церкви, она опубликовала анафему против святого отца и его священной клики, против всех, кто поставил свою подпись в булле отлучения.

Борьба между Англией и Испанией закончилась поражением Филиппа второго. Весть об этом вызвала бурную радость Сикста пятого. Когда английский посол читал Сиксту депеши о победе Елизаветы, вошел племянник папы кардинал Монтальто, и Сикст пятый не мог удержаться от восклицания: «Радуйся, племянник, Филипп второй побежден, королевство Неаполитанское теперь в наших руках!»

СПОР МЕЖДУ ПАПОЙ И ИМПЕРАТОРОМ.

Стравив Англию и Испанию, Сикст пятый обратил свой взор к Германии и предложил епископам и католическим орденам не подчиняться императору Рудольфу второму.

Германский посол при римском дворе выразил энергичный протест от имени императора. Ему, однако, ответили, что жалобы его не могут быть приняты во внимание, что ему должно быть известно, как официальному представителю императора, сколь многим обязаны германские императоры папам, что папы давали корону императорам для защиты интересов святого престола, что наместники Христа подчиняются только богу и не позволят светским владыкам назначать служителей алтаря.

Императорский посол ловко отпарировал доводы папы, указав, что «если несправедливо вмешательство светских владык в церковные дела, то не менее несправедливо вмешательство его святейшества в дела светские».

И посол настаивал на праве императора назначать префекта Рима.

Тогда взбешенный Сикст пятый заявил: «Ваш господин является королем римлян в Германии — это верно; но он не имеет никакой власти над Римом, ибо я являюсь здесь единственным законным владыкой! Некогда папы испрашивали разрешения императоров на назначение римских префектов. Больше этого не будет. Я император Рима! Город принадлежит мне, и я решил защищать мое право против всех, кто вздумает вмешиваться в дела моего государства! Евангелие предписывает отдать кесарю кесарево и богу божье, но мир принадлежит богу и его наместникам, значит, кесарь имеет право лишь на то, что папе угодно! Короли и императоры являются нашими подданными».

И это говорил наместник Христа, провозглашавшего:

«Царство мое не от мира сего»!

МЕСТЬ СЫНОВ ИГНАТИЯ ЛОЙОЛЫ.

После англо испанской войны отношения между Сикстом пятым и Филиппом вторым окончательно испортились. Королевства неаполитанского папа не получил и продолжал интриговать против испанского короля, подстрекая теперь Елизавету напасть на Филиппа второго и разделаться с ним.

Елизавета послушалась советов Сикста и попыталась захватить Португалию. Попытка окончилась неудачей, и святой отец был чрезвычайно раздражен. Он сообщил ей, что «она вела себя в Португалии как женщина, а не как королева» и что «Филипп второй победит, если она будет так же мешкать во Франции». Убедившись, что Лига находится при последнем издыхании, а иезуиты продались Испании, Сикст пятый стал открыто поддерживать Генриха четвертого, осаждавшего Париж.

Когда во французской столице начался голод, черные мужи, чтобы поднять боевой дух населения, организовали пышную процессию.

Автор одной хроники рассказывает: "Папский легат и епископ Санлис присутствовали на этой церемонии, возглавляя процессию с крестом в правой руке и алебардой в левой. За ними следовали тысяча двести монахов, одетых в кирасы поверх сутаны и с касками поверх капюшона. Шестьсот иезуитов и двести священников, вооруженных старыми мушкетами, пиками и саблями, составляли центр кортежа. Но больше всего привлекал к себе внимание хромой монах, шарлатан, именуемый отцом Бернардом.

Время от времени перебегая с необычайной легкостью то на ногах, то на руках от головы процессии к ее хвосту, он делал короткие остановки, схватывал огромную саблю и с ловкостью настоящего фокусника глотал ее".

Эта затея вызвала бурный гнев папы против организаторов празднества, и он решил принять суровые меры. Сикст приказал генералу ордена запретить членам своего общества пребывание при дворах принцев и князей в роли духовников. Он потребовал также отозвать всех иезуитов — миссионеров в Шотландии, Нидерландах, Ирландии и Англии — как организаторов всех смут и беспорядков. Наконец, святой отец объявил, что считать орден иезуитов монашеским — кощунство и что в дальнейшем ученики Игнатия Лойолы должны называться не иезуитами — по имени Иисуса, а игнатианами.

Кроме того, папа сказал, что терпение его истощилось и что преступления, предательства и ненасытное честолюбие членов этого общества побуждают его думать о радикальной реформе и о полном искоренении зла.

На следующий день после этого выступления на цоколе одной из статуй в Риме приклеили объявление: «Папа Сикст устал жить».

И в самом деле, через несколько дней его святейшество умер от яда.

Как мы видим, Сикст совершил большую ошибку — он выступил против тех, кто был сильнее его.

По утверждению многих историков, Сикста отравил какой то аптекарь по наущению испанского короля. Аптекарь будто бы подмешал яд в пилюли папы. Существует также версия, что виновники убийства — игнатиане.

Сам святой отец, по видимому, допускал обе возможности. Умирая, он признался своему племяннику Монтальто: «Богу не угодно было, чтобы Королевство неаполитанское присоединилось к церкви, ибо король Филипп разгадал наши планы, а иезуиты меня покарали».

Сикст пятый был так ненавистен римскому населению, что в день его смерти в вечном городе вспыхнуло восстание: граждане взялись за оружие, разбили вдребезги все статуи его святейшества и осадили папский дворец, чтобы захватить останки Сикста и бросить их в Тибр.

Лети так оценивает Сикста пятого: «В роли верховного владыки он неизменно прибегал к лжи и обману, интригам и предательству и не останавливался перед преступлением для осуществления своих целей. Но, выполняя свои священные обязанности, он оставался неизменно святым среди святых, правоверным среди правоверных…» Мы позволим себе еще добавить: и непревзойденной канальей!

УРБАН СЕДЬМОЙ.

Многочисленные враги Сикста пятого радостно отпраздновали его кончину. Больше всех ликовали иезуиты.

Говорят, что один из последователей Игнатия Лойолы произнес с кафедры весьма необычное надгробное слово: "Господь освободил нас, братья, от гнусного папы.

Если бы он прожил дольше, мы были бы вынуждены отлучить его от церкви, ибо он был прелюбодей, колдун, мужеложец и еретик. Господь сам уничтожил сатану, увенчанного тиарой".

Сразу же после погребения «сатаны» почтенные кардиналы собрались для избрания нового папы.

Как обычно, начались козни, и уже на седьмой день несколько человек отказались от своих кандидатур в пользу кардинала Кастанья, который получил две трети голосов и стал главой христиан под именем Урбана седьмого. Джованни Баттиста Кастанья родился в Риме в 1521 году. «Достигнув зрелого возраста, — говорит Лашатр, — он ревностно штудировал гражданское право и церковный устав, что было в ту эпоху более полезным, чем изучать священное писание».

При Григории тринадцатом он выполнил важное поручение в Кельне, наблюдая за переговорами между Филиппом вторым и Объединенными провинциями. За проявленную при выполнении этой миссии ловкость он получил крупное вознаграждение и кардинальскую шапку.

Сикст пятый также осыпал Кастанья милостями, обращался к нему при решении важных государственных вопросов. Говоря о нем, его святейшество неизменно повторял, что надеется с его помощью обуздать иезуитов и просит у господа только одной милости — пусть Кастанья будет его преемником. Пожелание Сикста пятого, как видим, сбылось.

Население Рима с радостью приняло весть об избрании нового папы, сумевшего своей честностью и справедливостью — добродетелями, столь редкими среди клириков, — снискать симпатию народа.

НА СВЯТОМ ПРЕСТОЛЕ — ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК!

Урбан седьмой не утратил своих достоинств и после восшествия на папский престол.

В день коронования он уплатил собственными деньгами все долги, приказал раздать хлеб и мясо беднякам Рима и его предместий. Кроме того, святой отец взял на себя заботу об инвалидах. Наконец, он опубликовал невероятный указ, обязывающий хлебопеков «улучшить качество хлеба, уменьшить цену, чтобы народ получал полноценный продукт и его не обманывали при покупке».

Враг непотизма, Урбан седьмой ответил кардиналам, убеждавшим его пожаловать своим родственникам высшие чины римского двора: «Я не хочу быть связанным родственными узами, ибо, если они окажутся предателями, я буду вынужден их покарать».

Честный первосвященник не побоялся открыто порицать воинственную и вероломную политику Сикста пятого. Представителям властей он заявил, что «в его правление народы должны узреть мир, королям надлежит трудиться над воссоединением христиан и бороться за мир не путем террора, а убеждением, проявляя терпимость».

Решительно, Урбан седьмой был слишком честен для папы! Непонятно, какими соображениями руководствовалась коллегия кардиналов, избрав его главой римской церкви. Пути конклава неисповедимы!

С ДОБРЫМИ ОТЦАМИ ШУТКИ ПЛОХИ!

Его святейшество сразу приступил к реализации своих миролюбивых планов и назначил комиссию для преобразования религиозных орденов, а главным образом чтобы обуздать слишком могущественное общество Иисуса. Не означало ли это борьбы с превосходящими силами противника? Очень скоро Урбан седьмой получил, как и его предшественник, исчерпывающее доказательство этого. 26 сентября 1590 года, через двенадцать дней после своего восшествия на апостольский трон, он скончался, отравленный добрыми отцами.

Черные мужи не уповают на перст божий, когда хотят избавиться от своих врагов, — они предпочитают действовать сами, отлично зная, что их средства гораздо оперативнее и, главное, вернее.

ГРИГОРИЙ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ.

Тотчас после похорон смелого и милосердного Урбана седьмого пятьдесят два кардинала собрались, чтобы избрать его преемника. По инициативе Монтальто они провозгласили папой кардинала Николая под именем Григория четырнадцатого. Новый папа преподнес каждому из выбравших его кардиналов тысячу экю. Он, без сомнения, отлично знал старую поговорку: «Маленькие дары поддерживают большую дружбу».

Летописцы говорят, что это был человек, не способный повелевать, ленивый, себялюбивый, не обладавший познаниями, необходимыми даже простому епископу, — павлин по своему тщеславию, гусыня — по своей глупости. Опасаясь яда иезуитов, Григорий четырнадцатый после восшествия на престол объявил себя сторонником сынов Лойолы и установил добрые отношения с Испанией и руководителями католической лиги.

«Он сделал еще больше, — говорит Мезере, — отдал сокровища, оставленные Сикстом пятым в Ватикане, для снаряжения четырнадцатитысячной армии, посланной на помощь священной Лиге. Командование он поручил своему племяннику. Затем он опубликовал послание, предписывавшее всем духовным лицам, сеньорам, магистратам под страхом отлучения от церкви в течение 15 дней покинуть земли герцога Бурбона. Он провозгласил новые буллы, в которых предавал короля раскольника анафеме, лишив его всех поместий и королевской власти».

БЕДА ЗА БЕДОЙ.

Угрозы «его глупейшества» Григория четырнадцатого не произвели должного эффекта.

Парламент постановил сжечь буллы и арестовать привезшего их нунция. Высшее французское духовенство заявило, что эти буллы «противны канону, соборному уставу, духу евангельской доктрины, ибо противозаконны по существу и по форме».

В результате Генрих четвертый стал еще сильнее прежнего и в ответ на нелепейшие буллы Григория упразднил все прежние указы против протестантов.

Неудача не остановила папу: он начал активно переписываться с испанским королем, намереваясь передать ему французскую корону. Увы, бедному Григорию не удалось дожить до такого счастья: 16 октября 1591 года он навсегда расстался с подушками апостольского трона.

ИННОКЕНТИЙ ДЕВЯТЫЙ.

Новый папа принял имя Иннокентия девятого. Испанцы были твердо уверены в поддержке нового наместника Христа: они немало интриговали и недешево заплатили за его избрание. Но они жестоко ошиблись. Как и его предшественник, Иннокентий полагал, что первейшая обязанность папы — использовать свою власть на благо человечества. Он облегчил тяжесть податей, которыми жестокий Сикст пятый обложил Рим, уменьшил численность войск, сократил большую часть придворных, благодаря чему сумел помочь неимущему населению вечного города, не прибегая к апостольской казне. В довершение он объявил о своем намерении начать политику умиротворения в Европе, устранить причины несогласий и разрешить иезуитам обращать еретиков только путем убеждения и примером добродетели.

Эта декларация предрешила его участь. Испания ясно поняла, что ей нечего надеяться на папу, преисполненного миролюбия, поэтому гибель его была предрешена. 30 декабря 1591 года, два месяца спустя после его избрания, те, кто возвел Иннокентия девятого в высший сан, отравили его ядом — излюбленным средством добрых католиков.

КЛИМЕНТ ВОСЬМОЙ.

Через девять дней по окончании погребальных церемоний по несчастному Иннокентию девятому на конклаве собрались пятьдесят два кардинала.

Несмотря на ловкие маневры испанского посла в пользу своего протеже, папой избрали кардинала Ипполита Альдобрандини под именем Климента восьмого. Новому папе к этому времени было пятьдесят шесть лет. По свидетельству итальянского летописца, Климент восьмой был «более наглым, чем Бонифаций восьмой и Иоанн двадцать третий, более высокомерным и честолюбивым, чем Григорий седьмой и Сикст пятый, более вероломным, чем Александр шестой».

Он начал свое правление с решительных мер. Парижскому архиепископу, который собирался везти в Рим мирные предложения Генриха четвертого, он сообщил, что не желает слышать ни о каких переговорах с королем еретиком, запретив архиепископу покидать Париж под страхом лишения сана и папского благословения.

Климент начал энергичную борьбу против Генриха четвертого и издал буллу, в которой обязывал всех французских католиков «избрать себе повелителя, соответствующего их верованиям».

ОБРАЩЕНИЕ НЕЧЕСТИВОГО ГЕНРИХА.

Испанцы, с нетерпением ожидавшие чудодейственных результатов собора, созванного Климентом восьмым, были весьма разочарованы. Появилась знаменитая «Мениппова сатира». Эта сатира способствовала поражению Католической лиги и ее иностранных сообщников. Кроме того, решительный удар Лиге нанесло отречение короля от протестантизма. Генрих четвертый, который считал, что «Париж стоит мессы», совершил «смертельный прыжок» (как он писал своей возлюбленной) и 25 июля 1593 года в старинной церкви аббатства Сен Дени торжественно отрекся от протестантизма и тем самым освободил себя от анафемы, наложенной на него святым престолом. Апостольский нунций, верный слуга испанского правительства, изо всех сил протестовал против того, что он называл «ложным обращением», и утверждал, что «еретический раскольник мог быть обращен только самим папой». Генрих четвертый тотчас же снарядил посла к папе с просьбой снять отлучение с его королевской особы. Но глава церкви наотрез отказался и заявил даже, что намерен отрешить Генриха от французского престола.

ТРЕБОВАНИЕ ЦАРЕУБИЙСТВА.

Климент восьмой действовал энергично. «Генерал» черной армии отправил своим солдатам, находившимся в Париже, тайный приказ как можно скорее найти убийцу, чтобы навсегда разделаться с экс гугенотом Генрихом четвертым. Добрые отцы, рассказывает один историк, принялись искать как в столице, так и в провинциях фанатика, готового пожертвовать жизнью ради религии. Их усилия увенчались успехом, и несчастный безумец Барьер, потерявший рассудок, после того как его покинула любовница, предложил иезуитам убить короля. Покинув Париж, чтобы проникнуть к королю, убийца, снабженный отравленным кинжалом, был, однако, арестован. Его тотчас же подвергли допросу, признали виновным в покушении на жизнь монарха и приговорили к смертной казни, немедленно приведенной в исполнение.

К сожалению, было уничтожено лишь орудие преступления, а не его вдохновители, которые всегда держались в тени.

Генрих четвертый не преминул ловко воспользоваться этим покушением.

Склонив на свою сторону правителей основных городов и провинций, он 22 марта 1594 года торжественно въехал в Париж.

ВПЕРЕД, НА ИЕЗУИТОВ!

Находившиеся под влиянием святого престола религиозные ордена, и в особенности дражайшие сыны Лойолы, не захотели следовать примеру местных властей, подчинившихся королю, и отказались допустить Генриха четвертого к участию в публичных молитвах. Они так резко оскорбляли его в своих проповедях, что король решил возобновить давний спор между обществом Иисуса и университетом.

Готовясь к борьбе, университетские мужи и иезуиты обрушивались друг на друга с памфлетами. Первые именовали воронов Лойолы «отравителями, виновниками беспорядков, подстрекателями к убийству». «Черные мужи» подняли против университета целую армию святош и фанатиков. Когда обе партии предстали перед парижским парламентом, известный теолог Антуан Арно, которому была поручена защита университета, произнес знаменитую речь, в которой красноречиво охарактеризовал гнусных сынов Лойолы: "Настало время народам узнать, что представляют собой иезуиты, пора осудить кровавых коршунов, которые, кружась над нашими головами, стремятся сожрать нас. Эти мерзкие заговорщики собираются повторить во Франции подвиги, совершенные ими в Америке, где двадцать миллионов мужчин, женщин и детей были осквернены, сожжены или удавлены во славу истинной религии. Пусть все знают, что любовь иезуитов к золоту так же ненасытна, как их жажда крови: они уничтожили население целых островов, дабы утолить свою алчность, принуждая мужчин погребать себя заживо в шахтах, а женщин обрабатывать землю, покрасневшую от крови их детей. Они изобрели новые, массовые пытки, которым подвергали четыре тысячи человек одновременно, раздевая их донага, приковав друг к другу железными цепями. В течение нескольких месяцев они избивали их трижды в день, требуя, чтобы несчастные открыли, где находятся спрятанные сокровища. А так как жертвам нечего было сообщить, их до смерти избивали палками. Чтобы спастись от варваров иезуитов, несчастные индейцы убегают в горы, где от отчаяния вешаются в лесу на деревьях вместе с женами и детьми.

Последователи Игнатия Лойолы охотятся на беглецов, как на кабанов или оленей, бросая их на съедение псам. Оставшихся в живых заставляют собирать мед и воск в лесах, где несчастных душат змеи и пожирают тигры.

Жадность иезуитов и презрение к роду человеческому таковы, что, перевозя рабов с одного острова на другой, они не заботятся о величине кораблей и при малейшем волнении людей бросают в открытое море. Не нужен ни компас, ни морская карта для плавания между островами — достаточно ориентироваться по остаткам трупов индейцев, плавающих в море…" Смелый защитник университета требовал осудить всех иезуитов и немедленно изгнать их из Французского королевства.

Сначала «черные мужи» растерялись, но вскоре приободрились: Климент восьмой, еще не давший Генриху четвертому отпущения, которого тот столь страстно добивался, без труда добился согласия короля на то, чтобы дебаты и процесс были отложены.

ЖАН ШАТЕЛЬ ПОВИНУЕТСЯ ДОБРЫМ ОТЦАМ.

Иезуиты, предвидевшие, что борьба возобновится, как только с французского короля будет снято отлучение, решили опередить соперника и вооружили против него нового фанатика — Жана Шателя, попытавшегося 27 декабря 1594 года убить Генриха четвертого.

Молодой человек девятнадцати лет, сообщает Лашатр, проходивший курс в одном из иезуитских коллежей, проник в Лувр, когда Генрих четвертый принимал своих придворных. В то время как король, отвечая на приветствия придворных, склонился к двум членам Лиги, убийца нанес ему удар ножом, поранив верхнюю губу и выбив зуб. Его величество хотел было, ввиду его юного возраста, отпустить убийцу, но, когда узнал, что Шатель — ученик иезуитского коллежа, приказал арестовать его и учинить следствие.

На вопрос судьи, почему он хотел убить короля, Шатель ответил: «Я слышал во многих местах, что убийство короля, которого не одобряет папа, — праведное дело».

Допрос выяснил, что вдохновителями Шателя были иезуиты, повсюду утверждавшие в течение нескольких лет, что сам папа считает убийство христианским подвигом.

Молодой безумец был подвергнут пытке, которую перенес, как говорят, с большим мужеством, утверждая до самого конца, что действовал исключительно по собственному побуждению.

Через два дня после покушения он был приговорен к смерти и казнен. Палач отсек его правую руку, а затем он был четвертован и его останки преданы огню и развеяны по ветру.

ПРОВАЛ ЧЕРНОЙ БАНДЫ.

Преступные действия решили судьбу общества Иисуса, и вороны Игнатия были высланы из Франции. Парламент вынес по этому поводу следующее постановление:

«Мы повелеваем, чтобы священники и ученики общества иезуитов, возмутители спокойствия, враги государства и растлители юношества, убрались из королевства в течение пятнадцати дней, под страхом обвинения в оскорблении величества, с конфискацией имущества в пользу короля». Справедливый приговор вызвал живой отклик во всей Европе, и главным образом в Риме. «Чрезвычайные меры», как легко понять, возмутили первосвященника. Собрав кардиналов, он объявил им, что иезуиты оказали много услуг церкви, они достойны одобрения, ибо вооружали убийц против королей, и воздал хвалу добрым мужам, пожертвовавшим своей жизнью для защиты и во имя торжества святого дела.

ТРУСЛИВОЕ ОБРАЩЕНИЕ.

Убедившись, что французы признали Генриха четвертого, несмотря на его отлучение от церкви, Климент восьмой забеспокоился, как бы они сами не занялись организацией церковного управления, и, чтобы предотвратить столь опасный для папства удар, он уведомил Генриха четвертого, что готов «выслушать просьбы и удовлетворить благочестивые пожелания его величества».

Французский король поручил своим представителям обсудить с папой условия примирения со святым престолом. Но именно в это время войска Филиппа второго Испанского добились некоторого успеха в битвах с французами, и хитрый Климент восьмой воспользовался этим, согласившись пожаловать беарнцу отпущение только на следующих условиях:

1. Посланцы от имени короля торжественно отрекутся от ереси и подвергнутся унизительным церемониям, установленным церковью для подобных случаев.

2. Король Франции восстановит католицизм в Беарне, возьмет под свое покровительство всех священников ортодоксов и до тех пор, пока не обеспечит их хорошими приходами, будет платить им жалованье из собственных средств.

3. Должностями и церковным саном будут обладать только те священнослужители, которые преданы римскому двору.

4. Его величество обнародует постановления Тридентского собора, которые его предшественники расценивали как посягающие на права нации и свободы.

5. В течение девяти месяцев король будет соблюдать строгий пост, каждое утро и каждый вечер читать «Отче наш», ежедневно слушать мессу, исповедоваться не реже четырех раз в год и принимать святое причастие. Кроме того, он построит большое число монастырей, будет их богато содержать и призовет иезуитов обратно во Францию.

И экс гугенот Генрих четвертый согласился с этими позорными условиями. Один писатель оставил нам любопытные подробности церемонии: "Посреди паперти собора святого Петра был воздвигнут широкий помост, и 17 сентября 1595 года в сопровождении всех своих кардиналов, архиепископов, высших чинов духовенства папа вышел из Ватикана и взошел на роскошный трон, покрытый богатыми покрывалами, сияющий драгоценными каменьями.

Посланцы Бурбона приблизились к трону с непокрытыми головами и смиренно облобызали ноги папы; затем, не поднимаясь, они во всеуслышание отреклись от кальвинизма. Климент прочел им условия, согласно которым Генрих четвертый может получить отпущение. После того как они на евангелии поклялись, что король подчинится воле римского двора, папа подал им знак пасть ниц и, вооружившись посохом, троекратно ударил каждого, потом, плюнув на них, наступил им на шею, и хор церковнослужителей затянул «Мизерере».

По окончании унизительной церемонии посланцы Генриха поднялись, и святой отец громко произнес формулу отпущения: «Именем всемогущего господа и блаженных апостолов святого Петра и святого Павла и мною, поставленным над всеми земными властями, я даю отпущение Генриху Бурбону, королю Франции!» Двери собора тотчас же раскрылись, и Климент восьмой добавил, повернувшись к посланцам: «Теперь, когда я открыл вашему государю двери церкви, пусть помнит, что я могу закрыть их вновь». Раздался выстрел из пушки, звуки труб слились с грохотом артиллерии и поведали миру, что король Франции лежал в пыли у ног папы, лизал его сандалии и был осквернен его слюной".

ЦЕЗАРЬ, ПОБЕЖДЕННЫЙ КЛИМЕНТОМ.

После этого его святейшество обратил свой взор на Италию. Он обрушился с анафемой на Цезаря д'Эсте, герцога Феррарского — любимца знати и народа, ненавидевшего последователей Игнатия Лойолы.

Войска воинственного наместника Христова ворвались во владения герцога д'Эсте, и тому пришлось капитулировать.

"Тогда, — сообщает Морис Лашатр, — Климент завладел Феррарой, построил там неприступную крепость, где спрятал более двух миллионов золотых, отнятых у жителей герцогства. Он заставил горожан на свои средства поставить ему бронзовый монумент, после чего издал ряд декретов, имевших целью увеличить его доходы.

Подражая своему предшественнику, он занялся исправлением священного писания, издал перевод Библии, содержавший две тысячи ошибок и объявленный им единственно каноническим. Там заранее подвергались анафеме все, кто когда либо посмеет вносить новые исправления в это издание".

Затем грозный святой отец, точно в припадке белой горячки, разразился новой буллой, «запретившей итальянцам, независимо от их сословия или звания, проживать в странах, где нет католических священников, а также там, где запрещено католическое богослужение». Кроме того, любезный папа запретил жениться на женщинах еретичках, лечиться у врачей протестантов, а врачам католикам не разрешил лечить больных — сторонников реформации, ибо «истинным христианам лучше перейти в небытие, чем сохранить земную жизнь при содействии еретика, а о больном протестанте следует заботиться не более, чем о шелудивой собаке».

Как ясно обнаруживается здесь великое христианское милосердие!

И все же, несмотря на все старания папы, церковные дела шли далеко не блестяще, особенно во Франции.

Вопреки энергичным протестам папского легата, новообращенный Генрих четвертый издал в пользу протестантов знаменитый Нантский эдикт.

ПОРАЖЕНИЕ И КОНЕЦ КАТОЛИЧЕСКОГО ТИРАНА.

Возвратив этим эдиктом свободу умам, король направил свои усилия против испанской армии и банд савойского герцога, связанного с Филиппом вторым. Враги Франции были побеждены. Испанский король был вынужден заключить мир с Генрихом четвертым. Папа согласился выполнить роль посредника при условии, что после заключения мирного договора Филипп употребит все свое влияние для создания лиги против турок, уже вторгшихся в Венгрию и угрожавших Италии. 2 мая 1598 года между воюющими сторонами был подписан весьма выгодный для Франции договор. Кровавый Филипп второй навсегда похоронил столь дорогой его сердцу замысел — увенчать свою главу французской короной. Тщеславный государь оказался не более удачливым и в Нидерландах, ибо жители, которых зверства добрых католиков довели до отчаяния, прогнали наконец со своей территории испанскую армию и образовали независимые штаты — Объединенные провинции.

В конце концов после бесплодных попыток вернуть Нидерланды чудовищный паук, именовавшийся Филиппом вторым, умер от приступа подагры.

До самого смертного часа испанский король строил кровавые планы, которым, к счастью, не довелось осуществиться. Рассказывают, что он сказал врачам, колебавшимся, пустить ли ему кровь: «Уж не думаете ли вы, что король, проливший реки крови, боится потерять несколько капель. Верните мне здоровье, и я завершу свое дело — уничтожу всех еретиков до последнего».

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЕЗУИТОВ.

599 год был как нельзя более доходным для верховного владыки, ибо на рубеже шестнадцатого столетия состоялся очередной юбилей. Свыше трех миллионов богомольных простаков и прочих любопытных наводнили вечный город. Доходы Ватикана были грандиозны. Золото и серебро целыми тоннами стекались в обширные подвалы папского дворца. В Ватикане не хватало места для хранения даров, и папа обратился к генералу иезуитов с просьбой предоставить в его распоряжение подвалы вверенного ему коллежа. Глава «черного общества» не только уступил помещение, но еще отрядил немало иезуитов для распространения индульгенций, разрешительных грамот и других товаров великого католического базара.

Генерал рассчитывал, что его рвение будет вознаграждено и заставит первосвященника поддержать иезуитов в их споре между учениками Лойолы с доминиканцами по поводу догматов.

Климент восьмой, действительно, вмешался в эту распрю, но не пожелал открыто высказаться в пользу какой либо стороны. Разгневанные отцы подняли против папы все коллежи своего ордена, стали выражать сомнение в законности его избрания, осмеливаясь даже утверждать, «что в вопросах веры вовсе не обязательно считаться с мнением папы».

В ярости Климент чуть было не распустил общество иезуитов, если бы не энергичное вмешательство испанского короля. «Впрочем, — добавляет летописец, — услуги, оказанные папе иезуитами в Англии, и их усердие во Франции склонили папу в пользу этого ордена».

Изгнанные из Великобритании, английские иезуиты не побоялись вернуться туда после смерти королевы Елизаветы и вновь начали плести свои интриги. В свою очередь, французские иезуиты сумели привлечь на свою сторону немало влиятельных сеньоров, в том числе королеву Марию Медичи.

Они распространяли в Париже пасквили на короля и парламент и приступили к организации заговора против Генриха четвертого.

Их открытые выступления напугали короля, и он решил призвать иезуитов обратно.

Но прежде чем пойти на такой шаг, столь оскорбительный для его достоинства, он собрал своих приближенных и, учитывая их неприязнь к иезуитам, сказал им следующее: "Господа, мы стоим перед дилеммой — либо вернуть в наше королевство иезуитов, сняв с них проклятие и позор, которых они вполне заслуживают, либо преследовать их со всей жестокостью, запретив им приближаться к нашим владениям.

Подобное решение чревато опасными последствиями. Нам придется всегда быть начеку, носить латы даже в собственных апартаментах, не принимать пищи без предварительной проверки врачей, дрожать при приближении вернейших наших подданных, ибо эти люди повсюду имеют агентов и умеют ловко повернуть настроение умов, как им нужно. Страх перед иезуитами превратит нашу жизнь в ад".

Понимая, что спорить с королем бессмысленно, сеньоры и министр Сюлли ответили, что они целиком полагаются на его благоразумие.

Генрих тут же подписал указ, разрешавший ордену Иисуса вернуться во Францию. Но члены парламента, гораздо менее покладистые, чем придворные короля, отказались утвердить распоряжение, пока иезуиты не заменят наименование ордена и не изменят его устава.

Уверенные в том, что они смогут вернуться во Францию без выполнения каких либо условий, черные мужи наотрез отказались считаться с требованиями парламента. В конечном итоге мерзавцы восторжествовали, ибо Генрих четвертый передал членам парламента приказ «просто и без проволочек» утвердить возвращение иезуитов.

Всем известно, как последователи Лойолы вознаградили короля: несколько лет спустя после их возвращения, 14 мая 1610 года, Генрих четвертый пал от кинжала фанатика Франсуа Равальяка.

КОНЧИНА СВЯТОГО ОТЦА.

Иезуиты обещали папе помочь подчинить Францию его власти. Но, почувствовав себя хозяевами в королевстве, они, как водится, забыли о своих обещаниях и возобновили распри с доминиканцами. Они уведомили Климента, что останутся покорными ему, если он встанет на их защиту и канонизирует Игнатия Лойолу.

Его святейшество заупрямился и не только не посчитался с их требованиями, но открыто стал на сторону последователей Доминика и даже канонизировал покойного Шарля Барроме, одного из руководителей доминиканского ордена, гнусного судью святейшей инквизиции.

Что касается нас, мы считаем, что Лойола и Барроме стоят друг друга, и не возражаем против канонизации обоих мерзавцев.

Иезуиты, сообщает историк, не захотели мириться с подобным оскорблением и обрушились на советника папы кардинала Альдобрандини. Один из них решил отравить его и пытался несколько раз проникнуть к нему на кухню. Настойчивость иезуита возбудила подозрения. Двое сбиров схватили его, но иезуит был крепким малым, ему удалось отбиться и спрятаться во дворце кардинала Фарнезе, покровителя учеников Игнатия.

Римский префект отправился во дворец Фарнезе и потребовал выдачи иезуита. Однако кардинал оказал вооруженное сопротивление и заставил префекта повернуть обратно.

Сопротивление длилось несколько дней.

Когда его святейшество решил двинуть на помощь свои войска, Фарнезе и его сторонники с черного хода выбрались из дворца и укрылись в его превосходном замке недалеко от Рима.

Разгневанный святой отец пригрозил роспуском ордена и известил кардинала Фарнезе, что «лишает его права управлять имением своих предков, так как он недостоин их».

Но кардинал вовсе не собирался считаться с подобным решением и продолжал сидеть в своем замке. Тогда его брат бросился к ногам Климента восьмого с просьбой помиловать Фарнезе. Климент притворился, будто согласен простить бунтовщика, и позволил ему вернуться в вечный город. Фарнезе имел неосторожность воспользоваться этим разрешением; не успел он вступить в Рим, как его схватили и препроводили в замок Святого ангела.

Видимо, Фарнезе был предельно наивен, если поверил честному, а вернее, бесчестному слову папы!

Однако сыны Лойолы вскоре отомстили за своего храброго покровителя и отравили папу.

Так кончил свои дни вероломный и преступный Климент восьмой, последний папа шестнадцатого века.

ЛЕВ ОДИННАДЦАТЫЙ.

По окончании похорон Климента восьмого состоялось заседание конклава. Благодаря поддержке подкупленных кардиналов папой стал Лев одиннадцатый. Избрание это весьма обрадовало Францию и глубоко огорчило двор Филиппа третьего.

На какое то время, пишет летописец, народы поверили, что наступит владычество доброго папы. Лев одиннадцатый начал с того, что выгнал большую часть придворных из Ватикана; объявил, что собирается осуществить целый ряд реформ в управлении церковью и уничтожить оба ненавистных ордена — доминиканцев и иезуитов; он упразднил часть налогов, которыми его предшественники облагали провинции. Все предвещало наступление эры процветания и терпимости. Но убийцы Сикста пятого и Климента восьмого зорко следили за первосвященником.

И в самом деле, с такими гуманными идеями Льву одиннадцатому не суждено было долго оставаться на папском троне. Иезуиты не могли терпеть папу, позволившего угнетать их. Они угостили его одним из самых быстродействующих ядов, и 27 апреля 1605 года Лев скончался, процарствовав всего двадцать шесть дней. Вот как вознаграждалась добродетель!

ПАВЕЛ ПЯТЫЙ.

После похорон Льва одиннадцатого кардиналы вновь разыграли комедию выборов. На этот раз члены конклава разделились на четыре лагеря. Кардинал Бароний, забаллотированный на предыдущих выборах, вновь выдвинул свою кандидатуру.

Благодаря усиленным хлопотам он завербовал немало сторонников и надеялся уже торжествовать победу над своими конкурентами. Однако в последний момент полтора десятка его сторонников перешли в лагерь богатейшего кардинала Тоско, получившего сорок четыре голоса из пятидесяти девяти.

«Уже собирались перейти к церемонии поклонения, — рассказывает историк, — когда Бароний, разгневанный тем, что тиара ускользнула от него, заревел охрипшим голосом: „Вы собираетесь избрать своим главой подлеца, который не произносит ни одной фразы, не сопроводив ее омерзительным ругательством? Вы хотите избрать первосвященником безнравственного человека и навлечь на римский престол гнев народов Испании, Италии и Франции, еще более усилив то отвращение, которое мы и так внушаем народам?“ Его выходка вызвала крайнее смятение среди членов конклава и помешала избранию Тоско. Но она не вернула Баронию потерянных голосов. Наутро папой был провозглашен кардинал Камилло Боргезе, принявший имя Павла пятого».

Новый первосвященник родился в Риме. Сначала он был адвокатом, а затем избрал духовное поприще, на котором последовательно занимал посты вицелегата, члена судилища, папского викария и великого инквизитора. Наконец, при Клименте восьмом он купил титул кардинала.

ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВО ПРИСТРАИВАЕТ РОДСТВЕННИКОВ.

До того как он оказался на вершине власти, Павел пятый всегда держался в стороне от политики, и всем казалось, что он до конца своих дней будет наслаждаться прелестями мирной жизни. Поэтому, как только он стал папой, руководители различных групп предложили ему свои услуги, полагая, что будут править вместо него. Незадачливые политики вскоре разочаровались, ибо его святейшество весьма недвусмысленно заявил, что не намерен выпускать бразды правления из своих рук. И он на деле продемонстрировал, что не изменит своего решения. Одного из племянников он возвел в сан кардинала, братьям предоставил самые высокие должности, поручив им также управление Ватиканом и замком Святого ангела, остальных родственников он осыпал щедрыми милостями и поселил близ своей высокой персоны. Что ж, по видимому, этот папа был горячо привязан к своей семье. Во всяком случае, он хорошо пристроил своих родственников, прежде чем заняться делами святого престола.

Восстанавливая прежние традиции римской церкви, он возродил старую идею полного подчинения итальянских земель. Сначала святой отец вмешался в дела Неаполитанского королевства, затем с присущей ему папской дерзостью запретил республикам Лукке, Генуе и Венеции, а также всем итальянским княжествам заключать без его согласия какие либо договоры между собой и с иностранными государями. Заранее предупреждая протесты герцогов, он разразился буллой, грозившей отлучением от церкви за установление каких либо взаимоотношений с иностранцами.

Поистине, несчастным правителям оставалось только держаться!

ПАВЕЛ ПЯТЫЙ И ВЕНЕЦИАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА.

Видимо опасаясь гнева грозного папы, итальянские владыки подчинились неслыханным требованиям. Генуя даже отменила свои указы против черных мужей, разрешив им занимать как гражданские, так и военные должности. Иначе обстояло дело с венецианцами. Только они не пожелали подчиниться сумасбродным требованиям Павла пятого. И началась борьба. "Совет десяти, — рассказывает один историк, — приговорил к смерти монаха августинца, виновного в посягательстве на непорочность и в насилии над десятилетней девочкой, которую он потом задушил.

Одновременно проходил процесс каноника, обвиненного в том, что он изнасиловал свою родственницу, вторгшись ночью вместе с замаскированными людьми к ней в дом.

Более того, венецианский дож осмелился своею властью заточить в тюрьму аббата, отравившего отца, брата и нескольких слуг и находившегося в кровосмесительной связи со своей сестрой (кроме того, почтенный аббат занимался грабежом на большой дороге и убил нескольких оскверненных им юношей).

Его святейшество заявил, что в силу их духовного звания преступники находятся под защитой закона и республика нарушила неприкосновенность духовных лиц, предав их светскому суду. Дожу было приказано под страхом отлучения от церкви немедленно передать богобоязненного августинца, каноника и аббата в руки апостольского нунция. Воспользовавшись этим случаем, Павел пятый потребовал отмены закона, запрещавшего священникам приобретать недвижимое имущество без санкции сената, а также продавать земли и дома, полученные в наследство от родственников.

Однако сенат отнюдь не испугался угроз и ответил, что в отношении прежних институтов и привилегий, предоставленных предшествующими первосвященниками, республике было дозволено издавать указы, касающиеся гражданских взаимоотношений духовных лиц с государством, и что святой престол не вправе ни отменять свои законы, ни подчинять преступников своей юрисдикции". Тогда Павел пятый заявил: «Все права, данные венецианцам его предшественниками, аннулируются».

Убедившись, что его угрозы не производят впечатления на отважную республику, первосвященник использовал и другие средства, стремясь подорвать промышленность и торговлю своих врагов. В конце концов он отлучил от церкви дожа и сенат и наложил интердикт как на город Венецию, так и на его владения на суше и островах в Адриатике.

Но республика пренебрегла папой и достойно ответила римскому двору, издав декрет, в котором говорилось:

«Духовным лицам под страхом самого сурового наказания запрещается распространять буллу святого отца и где либо в церквах прекращать богослужение». Венецианское духовенство единодушно повиновалось указу, и только последователи Лойолы заявили,

«что их совесть не позволяет ослушаться приказаний папы и они просят выпустить их за пределы республики».

Разумеется, просьба была удовлетворена. Одновременно сенатор Кирино и писатель Паоло Сарпи повсюду распространяли сочинения, в которых осуждали светскую власть пап и призывали судить римский престол великим трибуналом наций.

Опасаясь последствий, папа поручил своим кардиналам ответить противникам. Но ловкие кардиналы, уклонившись от спора, ограничились принципиальным положением о том, «что деспотизм исходит от бога и что человечество должно без возражений подчиняться тем, кто облечен высшей властью». Громогласно объявив о «превосходстве духа над материей», они сделали отсюда следующие выводы:

«Дух направляет и укрощает тело, поэтому светской власти недозволено возвыситься над духовной, так же как распоряжаться ею или подавлять ее, что было бы равносильно мятежу и языческой тирании. Священнику надлежит судить императора, а не императору священника, ибо абсурдно утверждать, что овца направляет пастуха».

Кирино и Паоло Сарпи заявили в свою очередь, «что всякая власть от бога», а затем, основываясь на доктринах королевской власти во Франции, заключили: «Королевская власть имеет тот же источник, что и папская, и папа не имеет права вмешиваться в государственные дела».

«Папа, — добавляли они, — также имеет над народами высшую власть, но эта власть чисто духовная, как и та, которую установил сам Христос. Сын божий никогда в течение всей своей жизни не вершил земного суда и не мог завещать ни святому Петру, ни своим преемникам права, которого сам никогда не добивался».

Но честолюбивый Павел придерживался иного мнения и утверждал, вопреки заветам Иисуса, что его собственное владычество распространяется на все дела земные.

Убедившись, что врагов невозможно заставить замолчать, он перешел к военным действиям, надеясь, что оружие принесет ему больше удачи, чем перо, и угрожал уничтожить Венецианскую республику.

Какой бойкий вояка, этот святой отец!

«Но, — продолжает Лашатр, — его воинственного пыла хватило ненадолго, — то ли он боялся разгрома своей армии, что существенно подорвало бы его власть в Италии, то ли недоставало средств на содержание войска, то ли он подозревал Филиппа третьего и Генриха четвертого в том, что они заключили тайное соглашение против него. В конце концов он внял советам французских послов и принял их посредничество для урегулирования конфликта с Венецианской республикой».

Его святейшество потребовал было возвратить иезуитов, но дож Лудовико Донато заявил, что предпочтет скорее продолжать войну, чем терпеть на территории республики хотя бы одного из последователей Игнатия Лойолы, которых он именовал пособниками сатаны.

Мир был заключен, и иезуиты остались в изгнании.

Рим не одолел Венеции!

ИЕЗУИТЫ В АНГЛИИ.

Доблестные отцы, потерявшие свое влияние в Венеции, вновь отвоевали часть своего былого могущества в Великобритании. Несмотря на строгие приказы Елизаветы, они вновь появились в пределах королевства, надеясь на покровительство нового английского короля — Якова первого, и открыли несколько колледжей. Вскоре черные мужи настолько осмелели, что король был вынужден строго покарать кое кого из них.

Сыны Лойолы поклялись отомстить за своих собратьев. С помощью нескольких дворян католиков, духовными наставниками которых они были, иезуиты организовали знаменитый заговор, известный под названием «порохового». Они вознамерились взорвать здание парламента, когда на открытии сессии будет присутствовать королевская семья, и поручили это дело Гаю Фоксу, известному своим христианским рвением. Поначалу он отказался участвовать в заговоре, сказав, что «при открытии парламента присутствует столько же католиков, сколько еретиков, и нам придется ответить перед богом за смерть наших братьев». Благочестивые отцы возразили ему: «Если бы благочестивых верующих было бы даже на одного меньше, чем еретиков, то и этим следует пренебречь, уничтожив всех их вместе: бог простит нам это во имя той великой славы, которую пожнет».

Будучи человеком покладистым, Гай Фоке без особых колебаний согласился с доводами иезуитов и взялся за дело. Но заговор был раскрыт: Фокса обнаружили в тот самый момент, когда он закладывал взрывчатку в подвале, находившемся под залом заседаний. Он был тут же подвергнут допросу и выдал своих сообщников.

Несколько последователей Лойолы, в числе которых находились два руководителя заговора, предстали перед верховным судом, и их приговорили к повешению.

Для святых бандитов вполне заслужен подобный финал.

ПОЛЕМИКА МЕЖДУ ТРОНОМ И АЛТАРЕМ.

Заговор побудил Якова первого заставить народ принести присягу «на подданство», обязательную для всех англичан, каковы бы ни были их религиозные убеждения.

Согласно этой присяге, «ни папа, ни архиепископ, ни епископ не вправе возмущать или поднимать народ, нарушая верность, в которой они поклялись английскому королю. Никто не имеет права присваивать его земли, посягать на его жизнь, ибо исповедуемая католиками доктрина, согласно которой подданные по приказу папы могут убивать своего государя, является гнусной и противозаконной».

Разгневанный первосвященник тут же разослал английским святошам несколько грамот с призывом не подчиняться Якову первому. Сначала король покарал неисправимых упрямцев и даже обезглавил некоторых из них. Затем он взялся за перо и написал памфлеты, в которых решительно осудил деятельность его преосвященства кардинала Беллармина. Благочестивый старец, один из сынов Лойолы, ответил на королевский памфлет книгой, написанной в столь же бессвязной, сколь необычной манере. «Первосвященник, — говорил он, — имеет полное право руководить королями, он может заставить государей покориться его распоряжениям и подвергать каре непослушных, ибо в его руках меч о двух остриях». Это доказано тем, что главы церкви всегда отлучали королей и императоров, низлагая их, освобождая подданных от присяги и отдавая их земли католическим государям. Два члена святого сообщества вмешались в великий спор между троном и алтарем. Один из них утверждал, что бунт духовного лица против короля не оскорбляет его величества, ибо священников нельзя рассматривать как подданных короля, так же как нельзя считать преступниками гражданских лиц, если король подвергается церковному отлучению. В таких случаях все верующие должны объединиться, чтобы поразить тирана и способствовать триумфу религии.

«Почему я не могу, — восклицал второй, — принести господу возлияние из королевской крови! Никогда более прекрасное вино не обагряло алтаря Иисуса Христа, никогда не приносилась ему столь благостная жертва!..» В свою очередь Павел пятый поощрял знаменитого испанского историка Мариану, который вменял цареубийство в обязанность, если государь отказывается покориться папе.

Следуя примеру испанского иезуита, доблестные французские католики всячески стремились принизить королевскую власть, настаивая на всемогуществе первосвященника. Пылкий проповедник восклицал: «Дети Христовы, слушайтесь, слепо слушайтесь могучей воли, приведшей Генриха четвертого в стан благочестивых. Не верьте тем, кто утверждает, что папа не осмелится отлучить от церкви короля Франции. Папа посмел, и государь признал его всемогущество, унизив себя, и умолял, распростершись ниц, об отпущении. Во имя спасения Франции папа обязан, вооружившись топором, рубить стволы, грозящие задушить молодые побеги».

Вот тогда то и появился фанатик Равальяк, убивший Генриха четвертого 14 мая 1610 года.

ИЕЗУИТЫ И УНИВЕРСИТЕТ.

После того как над цареубийцей свершилось правосудие, — свидетельствует летописец, — трезвый разум победил и приступили к розыскам настоящих виновников убийства, орудием которых был Равальяк. Все общественное мнение восстало против иезуитов, всюду появлялись памфлеты против благочестивых отцов, и среди них пасквиль, озаглавленный «Анти Коттон», в котором доказывалось, что оружие в руку Равальяка вложили иезуиты и королева.

Парламент не осмелился выступить против таких могущественных преступников и ограничился тем, что указал теологическому факультету на необходимость подвергать цензуре публикуемые иезуитами труды, затрагивающие вопросы о цареубийстве. По решению ученых некоторые подобные книги были переданы в руки палача и сожжены на Гревской площади в Париже. Однако это осуждение не помешало Марии Медичи, как и прежде, оказывать иезуитам покровительство. Она выбрала духовником для молодого Людовика тринадцатого отца Коттона, а сердце своего мужа передала иезуитскому коллежу. Королева даже пожаловала иезуитам особые грамоты, дававшие им более широкие права, чем раньше, она разрешила им давать уроки теологии и других наук, считая полезным, чтобы дети обучались именно у иезуитов.

Иезуиты тут же зарегистрировали документы в университете и занялись их утверждением в парламенте.

Один из защитников университета напомнил, что славное учреждение в третий раз обращается за содействием к парламенту, прося обуздать преступников в сутанах и восстановить наконец спокойствие в королевстве, где со времени распространения иезуитов по всей Европе они не переставали призывать к ниспровержению политической власти. Он обвинял их в подстрекательстве к преступлениям, совершенным во Франции Жаком Клеманом, Барьером, Жаном Шателем и Равальяком, напомнил об участии иезуитов в «пороховом заговоре» в Англии, о мятежах в разных государствах и, закончив свое обвинение, умолял парламент «не дать себя обмануть коварными, медоточивыми словами и лживыми обещаниями святых отцов, памятуя, что иезуитская конституция разрешает нарушать присягу, если того требуют интересы ордена или папы». Адвокат предложил далее «запретить иезуитам давать уроки и выполнять какие либо функции по обучению как детей, так и взрослых в пределах города Парижа». В конце концов парламент внял этим здравым доводам и объявил, что университет прав в своих утверждениях и является стороной, выигравшей дело.

Дражайших последователей Игнатия Лойолы ненавидели не только во Франции, но и во всех государствах Европы.

Изгнанные почти отовсюду, вызывавшие к себе презрение и ненависть, хитрые монахи спустили флаг. Стремясь восстановить свою организацию, они дошли до того, что отреклись от доктрины цареубийства и даже признали неприкосновенность королевских особ.

ДОБЛЕСТНЫЕ ОТЦЫ ПОДНИМАЮТ ГОЛОВУ.

Хотя их подчинение было столь же запоздалым, сколь вынужденным, оно пошло на пользу членам святого сообщества, ибо успокоило негодование противников и привело к тому, что их стали терпеть во Франции. Иезуиты возобновили свои сборища, где оспаривались различные религиозные вопросы.

Они осудили трактат парижского теолога Эдмонда Рише «О духовной власти» и добились смещения последнего с должности. Эта вопиющая несправедливость возбудила гнев против иезуитов, и война между этими негодяями и защитниками галликанской церкви вспыхнула вновь.

В своей книге, имевшей шумный успех, Эдмонд Рише доказывает, «что ни короли, ни папы не имеют права на непогрешимость и неприкосновенность, все они облечены властью народами и ни под каким предлогом не могут уклоняться от их высшего правосудия».

Вот это прямой и честный разговор!

Самые известные писатели того времени сочли за честь стать на сторону теолога и, взявшись за перо, защищали справедливые доктрины. Один из них, Плесси Морней, издал свой знаменитый труд, озаглавленный «Тайны беззакония», где не побоялся нападать на святой престол и разоблачать бесчисленные преступления и подлости, содеянные господами первосвященниками. В качестве заключения он писал: «Преемники святого Петра — уполномоченные Антихриста». На фронтисписе своего труда рядом с Вавилонской башней — эмблемой Ватикана — мужественный писатель поместил на переднем плане Павла пятого, шествующего в образе сатаны к завоеванию мира во главе монахов всех мастей.

Невозможно описать ярость папы, узнавшего о появлении убийственного произведения.

Он обрушил сокрушительные громы и молнии на голову дерзкого Плесси Морнея, потребовал запрета его труда во Французском королевстве.

Достойные папские прислужники, иезуиты, конечно, взяли на себя заботы о преследовании нечестивой книги.

Их действия увенчались успехом, ибо судьи не постыдились произнести запрет, о котором ходатайствовал римский двор.

Обман еще раз восторжествовал над истиной!

"Ободренные успехом, — говорит один писатель, — дети Лойолы стали добиваться победы папы в Венеции. Они постарались освободить его от весьма опасного противника, знаменитого Паоло Сарпи, или, как он именовался у доминиканцев, Фра Паоло. Они стремились сделать с ним то же, что и с Плесси Морнеем, но, не надеясь встретить в Совете десяти таких же покорных судей, как во Франции, они вновь прибегли к попытке убийства. Узнав из анонимного письма о том, что ему грозит, Фра Паоло принял все предосторожности, попросив разрешения носить под платьем кольчугу и выходить в сопровождении телохранителя, вооруженного мушкетом.

Разрешение было ему дано, что само по себе было совершенно невероятно в городе, где ношение огнестрельного оружия каралось смертной казнью. Однажды, когда Фра Паоло выходил из монастыря, пятеро неизвестных в масках, накинувшись на него, нанесли ему несколько ударов кинжалами и скрылись, прежде чем сопровождавший его брат успел воспользоваться оружием. Паоло Сарпи унесли почти умирающего, израненного стилетом, на котором были выгравированы тиара, крест, череп и надпись, гласившая: «Во имя папы — общество Иисуса».

"Заседавшие в сенате сенаторы, извещенные о гнусном преступлении, отправились, прервав заседание, в монастырь доминиканцев, чтобы узнать о состоянии раненого.

Совет десяти приказал предпринять самые энергичные поиски виновных, но, к несчастью, их поймать не удалось.

Для лечения Фра Паоло дож вызвал лучшего хирурга, расходы по лечению правительство взяло на себя, а когда он поправился, светлейшая республика удвоила его доходы и подарила ему дворец.

Тронутый знаками всеобщего внимания, Паоло Сарпи отказался от дворца и доходов, но продолжал выходить из монастыря только под эскортом, дабы быть защищенным от новых попыток нападения".

ДВОЙНАЯ НАГЛОСТЬ ИЕЗУИТОВ.

Несумев подчинить Венецию святому престолу, вороны Игнатия накинулись на Францию, где с помощью вдовы Генриха четвертого и ее исповедника отца Коттона организовали по всей стране множество религиозных конгрегаций для насаждения в городах и селах святого невежества.

Все королевство было вскоре наводнено многочисленными легионами рясоносцев всех видов, и несчастные провинции оказались во власти проклятого отродья!

Когда черные мужи почувствовали в себе силы открыто выступить против общественного мнения, они попросили святошу Марию Медичи склонить Генеральные штаты к принятию устава Тридентского собора.

Вся знать, входившая в штаты, так же как и многие члены духовенства, отнеслась к этому проекту иезуитов как нельзя более благосклонно. Однако представители среднего сословия придерживались другого мнения. Они энергично возражали регентше, указывая, «что не стоит заниматься вопросом о Тридентском соборе, поскольку вопрос уже откладывался в течение шестидесяти лет». К тому же решения собора, считавшиеся ортодоксальными, были уже раньше признаны посягающими на королевскую власть и общественное спокойствие, и парламент уже неоднократно отклонял их. Понимая, что они никогда не добьются одобрения среди членов среднего сословия, сыны Лойолы обратились к молодому Людовику тринадцатому, только что достигшему совершеннолетия, от которого они без труда получили «разрешение действовать».

Представители духовенства и знати собрали тайное совещание, на котором сочли «обязательным стремиться к победе папского дела, принудив нацию согнуться под теократической властью». Однако наглое поведение фанатиков вызвало всеобщее возмущение, и парижский суд запретил «всем духовным лицам издавать что либо относящееся к Тридентскому собору, а также предлагать самое незначительное изменение в благочинии галликанской церкви, под страхом конфискации имущества и лишения прав».

В то время как парламент и Генеральные штаты изо всех сил противились неслыханным претензиям римского двора, гугеноты со своей стороны выступили с манифестом, в котором во всеуслышание заявляли, «что вновь возьмутся за оружие, если король захочет подчинить Францию святому престолу». В различных городах решение было приведено в действие. Тогда в дело вмешался маршал д'Анкр, он склонил королеву мать «отказаться от введения решений Тридентского собора и обещать гугенотам, что, несмотря на требования святого престола и духовенства, все будет возвращено к прежнему состоянию». Высшие чины французского духовенства, не считаясь с торжественным обещанием Марии Медичи и определением парижского суда, собрали своих подчиненных и заявили, «что правоверные должны по совести соблюдать установления святого Тридентского собора».

Гордясь своей победой, добрые отцы удвоили наглость, провозгласив, что «Франция приняла решение Тридентского собора и подчинилась всемогуществу папы».

Тут они хватили через край!

Именно в это время известный теолог Марк Антуан де Доминис выпустил свой научный труд, озаглавленный «Духовная республика», направленный против всемогущества святого престола. Мы приведем из него несколько смелых положений, нанесших опасные удары римской ортодоксии.

«Под владычеством папы церковь уже является не церковью, а светским государством с чисто земной монархической властью папы». «Церковь не может обладать принудительной властью и не может прибегать к принуждению извне».

«Священники при служении мессы не воскрешают жертву Христову, а служат лишь ее памяти».

«Святой дух — подлинный наместник Христа на земле и обладает только духовным могуществом».

«Ян Гус несправедливо и противно принципам христианской республики осужден Констанцским собором».

«Иисус Христос завещал святой дух всей церкви в целом, не предназначая его особо священникам и епископам».

«Приказ — не таинство».

«Римская церковь первая по достоинству города, имя которого носит, но не в юрисдикции».

«Безбрачие мужей церкви не обязательно».

«Торжественный монашеский обет имеет такую же силу, как и простой обет». «Папство — человеческое изобретение».

Труд этот наделал столько шуму во Франции и в Италии, что напуганный Павел пятый тотчас же потребовал его осуждения теологическим факультетом. Затем он предложил автору кардинальскую шапку за отречение от тех мест книги, на которые ему будет указано. Прельстившись блестящими, но вероломными обещаниями, его преподобие де Доминис обнаружил трусость и принял это предложение, отрекшись от тех мест, где подвергал критике священную особу папы. Затем он совершил роковую неосторожность, явившись к римскому двору, рассчитывая на достойное вознаграждение за свое позорное подчинение. Увы, несчастный не учел права своего хозяина. Папа и не помышлял возвышать его, а повелел заточить в замке Святого ангела. Пресвятая инквизиция возбудила против Доминиса и его книги процесс, в результате которого сам автор и его труд были приговорены к сожжению на костре. "Но, — добавляет летописец, — человеческая совесть уже противилась такому зверскому уничтожению людей за инакомыслие в религиозных вопросах, и потому пришли к выводу разделаться с ним иным способом, объявив о его смерти в тюрьме. Он действительно умер в заточении, благочестиво отравленный в виде особой милости. Яд спас его от костра. Он вступил тогда в свой шестидесятый год.

Его тело было предано земле, но инквизиция сочла необходимым сжечь этого нечестивца, хотя бы после смерти. По распоряжению, утвержденному папой, тело Доминиса раскопали и, устроив торжественную церемонию на поле Флоры, сожгли на костре вместе с неугодной книгой".

Так кончил свои дни Марк Антуан Доминис, архиепископ Спалатро, виновный лишь в том, что посмел затронуть главу католической, апостольской и римской церкви.

САЛАТ ИЗ ПОЛИТИКИ И РЕЛИГИИ.

В ту пору францисканцы и доминиканцы приводили в негодование всю Европу, и в особенности Испанию, смехотворными дискуссиями по поводу непорочного зачатия.

Борьба стала приобретать трагический оттенок, ибо добрые монахи, отбросив перья, пустили в ход кинжалы — орудие, гораздо более верное для достижения победы над противниками. Во Франции мало уделяли внимания этим распрям. В ту пору общество интересовали более важные события. Были приняты суровые меры против королевы матери и ее фаворитов. По распоряжению Людовика тринадцатого был убит царедворец Кончини, Марию Медичи решением парламента лишили прав регентши.

Духовника короля, отца Коттона, отстранили от должности. Сам Ришелье, бывший в ту пору епископом Люсона и членом Государственного совета, подвергся высылке.

Хитрый прелат отправился тогда в Авиньон, где установил тесную связь с легатом его святейшества, чтобы получить возможность вернуться в Париж.

Легат действительно хлопотал перед Павлом пятым о возвращении Ришелье к его обязанностям при французском дворе, но подлинный хозяин Франции, герцог Люинь, опасался влияния честолюбивого люсонского епископа и отклонил это предложение.

Тогда Ришелье использовал другое средство. Он написал Марии Медичи, которая по его совету покинула двор и отправилась в южные провинции, чтобы разжечь там гражданскую войну. Герцог Люинь знал о влиянии Ришелье на королеву мать и вынужден был вступить с ним в переговоры. Он предложил восстановить его в должности члена Государственного совета и обещал кардинальскую шапку, если Ришелье уговорит Марию Медичи подписать мирный договор.

Однако герцог Люинь надул Ришелье. Как только договор был подписан, он не только не выполнил своих обещаний, но даже попросил папу «оставить без внимания ходатайства французского посла насчет кардинальской шапки для епископа Люсона».

Павел пятый внял этой просьбе, и решением восьми кардиналов Ришелье не был повышен в сане. Честолюбивый прелат поклялся отомстить. Он подстрекал королеву мать продолжать борьбу, а затем сообщил святому престолу, что навсегда порывает с его политикой и заставит римский двор еще пожалеть об этом.

Его угрозы не слишком напугали святого отца, он даже не соблаговолил ответить люсонскому епископу; его внимание полностью переключилось на нового германского императора — Фердинанда второго, который стал в угоду папе преследовать протестантов, подкрепив свое усердие богатыми преподношениями святому престолу.

Ввиду столь веских доводов папа снял с Фердинанда анафему и утвердил его восшествие на престол, поручив католическим епископам помазать его на царство.

Его святейшество щедро раздавал милости в обмен на звонкий металл.

СЕМЬЯ БОРГЕЗЕ И РИМСКИЙ ДВОР.

Мы хотим познакомить читателя с весьма любопытным отрывком из книги, автор которой рассказывает о бесчинствах римского двора. "Павел пятый так усердно обворовывал верующих, что оказался в состоянии истратить четыре миллиона экю на покупку земель для своего племянника кардинала Боргезе. За триста пятьдесят тысяч экю он купил поместье близ Рима, восемьсот тысяч экю он истратил только на постройки и сады в своем замке; его кабинет был полон редчайших произведений искусства.

Из каких источников добывал он средства? Ведь всему миру было известно, что перед избранием папы семья Боргезе дошла до полного обнищания.

Теперь же все переменилось — хищения и воровство сделали Боргезе самыми богатыми синьорами Италии.

Мы будем очень удивлены, если, перелистывая буллы, не найдем на многих страницах имен лиц, удостоенных папских милостей. Павел пятый прекрасно знал, что милости были дарованы одному и тому же человеку, обожаемому им кардиналу Боргезе. Это имя намеренно скрыто, дабы не смущать тех, кто еще достаточно глуп, чтобы верить в справедливость первосвященника.

Боясь обнаружить собственное невежество, его святейшество не стремится окружать себя образованными и опытными людьми. Именно поэтому он раздает кардинальские шапки безмозглым пройдохам, олухам, лишенным мужества и разума, выполняющим только то, что им нашептывает на ухо папский племянник, ослам, которые пасутся на землях своих приходов, а доходы с них предоставляют кардиналу Боргезе.

Кардиналам Каппони, Барберини, Лотреку и Спиноле весьма затруднительно ответить, в каких городах они изучали литературу, ибо из всех произведений письменности им знакомы лишь векселя, выданные папскому племяннику.

Что касается остальных членов кардинальской коллегии, то лучше всего не спрашивать, чем они занимались до того, как их возвели в этот сан. Один служил органистом, получая ничтожное жалование, другой ухаживал за больными оспой, третий был попросту сутенером, а четвертый возглавлял воровскую шайку и легко мог заработать виселицу за ночные грабежи.

Прежде чем облачиться в пурпур, все они принадлежали к обществу подонков Рима, самого порочного города на земле.

Всем известно, что в Ватикане нет ни справедливости, ни чистоты, там не заботятся даже о том, чтобы скрыть свое гнусное поведение. При свете дня прелаты, облаченные в епископские мантии, отправляются к публичным девкам, не стесняясь убивают мужей и отцов похищенных жен и дочерей.

Что касается самого Павла пятого, то он только тешится распутством и, как истинный боров, купается в смердящей жиже прелюбодеяния, кровосмешения, мужеложества. Да и как может быть иначе, если он сам отравил жену одного из своих братьев, когда она посмела отказать ему в благосклонности? Как не потворствовать кровосмешению, если он имеет незаконных детей от родной сестры и сам является отцом кардинала племянника?

Кто посмеет поведать о тех низостях, благодаря которым жена второго брата его святейшества заслужила наименование папессы? При помощи каких постыдных средств она стала полновластной хозяйкой епархии, кардинальских шапок, приходов? Как случилось, что эта новая Иоанна руководит церковью, сидя на апостольском троне с тиарой на голове и небесными ключами в изнеженных руках? Кто посмеет произнести вслух, что папа, высший глава христианства, наместник бога на земле, имеет в лице кардинала Боргезе племянника, сына и любовника одновременно! Неужто владыка господь решил, что подобные чудовища должны руководить миром!

Неужели люди вечно будут склонять головы перед тиранами? Настанет такой день, когда народы устроят праведный суд над папами и королями и сотрут с лица земли всех деспотов и их соучастников — священников и знать!" Нечего сказать, почтенная семейка у этого папы — кровосмесителя, мужеложца, грабителя и убийцы! 28 января 1621 года земля была, наконец, избавлена от Павла пятого, отдавшего после шестнадцатилетнего царствования свою гнусную душу сатане.

ГРИГОРИЙ ПЯТНАДЦАТЫЙ.

Преемником Павла пятого стал Александро Людовизи, принявший имя Григория пятнадцатого. Новый папа происходил из известного аристократического рода.

Взойдя на престол, Григорий пятнадцатый попытался восстановить былое величие папской власти. Ввиду своего преклонного возраста он не мог достаточно энергично заниматься государственными делами и обратился к помощи ордена Игнатия Лойолы.

Он создал при Ватикане особый совет, состоявший исключительно из иезуитов, назначив его председателем своего любимого племянника Лудовико Людовизи.

Обожаемый племянник, хотя и отметил только двадцать пятую весну, уже отличался всеми пороками, характерными для римского духовенства. Словом, молодой Лудовико был достойным учеником святого ордена.

Сначала его святейшество постарался восстановить свое могущество в Европе.

Опасаясь влияния иностранных послов, Григорий издал декрет, обязывавший кардиналов подавать голоса на заседаниях конклава не открытым, а закрытым голосованием.

Все внимание совет уделял мероприятиям, направленным на разжигание фанатизма среди населения Европы, религиозный пыл которого стал заметно остывать. С этой целью Григорий пятнадцатый канонизировал ряд новых блаженных, и среди них основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолу, который, разумеется, более, чем кто либо, достоин нимба святого.

ВСЕОБЩЕЕ ИЗБИЕНИЕ.

Так как финансы святого престола находились в это время в довольно плачевном состоянии, хитрый Григорий объявил торжественный юбилей, для того чтобы, во первых, пополнить свою казну, а во вторых, чтобы прощупать религиозную температуру в разных странах Европы.

Огромный успех этого политико финансового трюка показал ему, что дела католической церкви находятся в полном порядке. Немецкие князья не только не противились торговле индульгенциями, но горячо поддерживали папство. Австрийский император с величайшим рвением принялся за искоренение лютеранства.

"Даже во Франции, — свидетельствует историк, — авторитет папы уже не оспаривался.

Иезуиты снова приступили к своей работе, поджигая протестантские храмы, огнем и мечом преследуя гугенотов".

В Швейцарии питомец иезуитов организовал преступные шайки для истребления несчастных кальвинистов. Он преследовал их везде: на вершинах Альп и в долинах. Фанатики устраивали облавы на реформаторов и в Тироле. Города, деревни, беднейшие лачуги предавались огню. Дороги, дикие ущелья — все было окрашено кровью протестантов.

Реакция добилась огромных успехов во всех католических странах. С таким папой, как Григорий пятнадцатый, не приходилось опасаться, что римский двор упустит возможность для восстановления своего авторитета.

Его святейшество организовал конгрегацию пропаганды, которая насаждала свои миссии во всех частях света. Затем Григорий пятнадцатый заключил союзы с католическими государями, и в частности с Фердинандом вторым, которому он через своего нунция Карло Караффа предложил военные субсидии, передал богатейший дар в двести тысяч экю, множество индульгенций и пообещал райское блаженство.

Фердинанд же обязался помочь папе расправиться с реформаторами.

Дар милосердного наместника Христа был в высшей степени соблазнительным: золото, индульгенции, надежное место на том свете и сверх того благословение святого отца. Кто бы мог устоять перед этим? И потому, не колеблясь ни секунды, австрийский монарх совершил сделку с Григорием пятнадцатым.

"Как только пакт был заключен, — добавляет историк, — целые полчища доминиканцев, августинцев, францисканцев, кармелитов и иезуитов поспешили стать под знамена кардинала Караффа и обрушились на Богемито, разрушая лютеранские и кальвинистские храмы, чтобы восстановить там обряды римской церкви — причащение под одним видом, богослужение на латинском языке, окропление святой водой, тайную исповедь. Несчастных, настаивавших на двух видах причастия, бросали в каменные мешки или отправляли на костер, а их имущество конфисковывали в пользу церкви.

Дома протестантов подвергались осаде. Солдаты и монахи устраивали в деревнях всеобщее избиение, поджигали фермы, душили земледельцев, насиловали девушек, совершали надругательства над детьми, щадя только тех, кто объявлял себя католиком. Благодаря таким средствам кардинал Караффа вскоре смог доложить Григорию, что вся Богемия подчинилась святому престолу".

В Моравии, Австрии, Венгрии, Баварии, Саксонии, Пфальце и Бадене — словом, во всех частях Священной Римской империи католическая реакция сопровождалась бесчисленными кровавыми злодеяниями.

И уж конечно, все эти подвиги совершались во имя бога, мира и милосердия!

ПАПСКИЕ ПРИВЕТСТВИЯ.

Великий глава католических бандитов, Григорий пятнадцатый наградил за добрые услуги, оказанные католической церкви, немецких герцогов. Затем Григорий обратился к французскому королю с просьбой послужить интересам святого престола.

Грустный господин и фанатик, Людовик тринадцатый откликнулся сразу на предложение папы и сделал все, что от него зависело, чтобы ублажить его святейшество.

В королевстве началась упорная война против кальвинистов: одна за другой были отняты все свободы, завоеванные ими такой дорогой ценой. Они больше не имели права ни собираться, ни защищаться и оказались вынужденными либо по доброй воле, либо насильно отречься от кальвинизма. Дворяне протестанты сами предложили королю свое содействие и перешли в католицизм, чтобы получить чины и должности и сохранить привилегии своей касты, серьезно оспариваемые третьим сословием.

Папа был глубоко тронут преданностью тупого Людовика тринадцатого и поблагодарил его в следующих выражениях: «Дорогой сын мой, украшение вселенной, слава нашего века, шествуйте всегда по святой стезе. Дайте испытать силу вашей руки тем, кто не знает бога. Не проявляйте милосердия к еретикам и постарайтесь заслужить право расположиться когда нибудь справа от Иисуса Христа, предложив ему в жертву всех антихристов, заражающих ваше королевство».

Дело Реформации было предано не только французской знатью, но и всем высшим обществом протестантских государств, отрекшимся от своей религии и смертельно напуганным идеями независимости, грозившими существованию дворянских прав и привилегий.

Папству оставалось только поставить на колени Англию. Но для этой трудной операции хитрый Григорий счел необходимым отказаться от насильственных способов и прибегнуть к мирной политике. Он вел переговоры с королем Англии, учитывая, что тот мечтает соединить своего сына с испанской принцессой, чему неизменно препятствовал Павел пятый. Вручив английскому королю соответствующую буллу с разрешением на брак, не поставив никаких условий, он ограничился лишь тем, что сказал молодому принцу: он «надеется увидеть, как старые семена христианской веры, из которых среди английских королей произрастали такие прекрасные цветы, прорастут вновь в его сердце, и рассматривает союз с католичкой как счастливое предзнаменование для римской церкви».

Яков первый не захотел остаться в долгу перед столь любезным святым отцом и специальным приказом разрешил католикам полную свободу богослужения в Англии.

Таким образом, Григорию пятнадцатому удалось распространить свою власть по всей Европе. Но его ненасытному тщеславию этого было мало — он захотел покорить весь мир и с этой целью послал многочисленные полки черной армии для завоевания обеих Америк, Индии, Китая, Японии, Азии и Африки.

Всем известно, каким варварским способом «трудились» во имя славы божьей любвеобильные сыны Игнатия Лойолы.

ПОСЛЕДНИЙ ПЛАН ПЕРВОСВЯЩЕННИКА.

Итальянские республики были серьезно встревожены растущим могуществом Австрийской монархии и, опасаясь за свою независимость, обратились за помощью к французскому королю.

Первосвященник уже мечтал извлечь выгоду из этой ситуации, но смерть приостановила осуществление его планов и отняла у церкви одного из самых ловких политиков, когда либо занимавших кафедру святого Петра. Это произошло 8 июля 1623 года.

УРБАН ВОСЬМОЙ.

Едва успели опустить тело покойного Григория в могилу, как разгорелись бурные страсти: каждая клика стремилась обеспечить победу своему кандидату на престол. Среди прочих соискателей особенной наглостью и воинственным пылом выделялся кардинал Барберини, которого, однако, отвергали почти все члены конклава. Стремясь во что бы то ни стало добиться тиары, Барберини твердо решил терроризировать кардиналов.

"По его приказу, — сообщает Лашатр, — его братья и племянники сколотили отряд бандитов, привлекли население предместий и подняли мятеж, вынудивший кардиналов укрыться в Ватикане под защитой мушкетов и пушек. Когда кардиналы собрались на конклаве, Барберини занял место среди своих коллег, словно ничего не произошло. Сначала он очень терпеливо выслушал речи разных кандидатов на папский престол, затем взял слово и стал убеждать коллегию избрать первосвященником энергичного человека, способного пресечь беспорядки среди римского населения. Он даже не скрыл того, что имеет известное влияние на зачинщиков смуты, и цинично заявил, что в вечном городе воцарится спокойствие, как только кардиналы возложат на его голову священную тиару. Эта декларация не только не прибавила голосов в его пользу, но вызвала единодушный протест. Ничуть не обеспокоенный этим, Барберини не покинул поля сражения, а принялся действовать еще энергичнее, передав бандитам секретные инструкции разжигать огонь и проливать кровь. Его приказания были выполнены пунктуально, и Рим превратился в арену ужасающих зверств.

Наемники кардинала душили стариков и детей, насиловали девушек и женщин, совершали над их трупами самые гнусные надругательства. Насытившись резней, они устроили факельный пробег по улицам города, остановились у решетки замка Святого ангела, угрожающе выкрикивая: «Либо смерть и пожары, либо папа Барберини!» Эти возгласы достигли ушей кардиналов и повергли их в ужас. Выборы продолжались, но имя Барберини из урны все еще не появлялось. Тогда кардиналы с ужасом стали замечать, что с каждым днем число членов конклава сокращается. Причиной тому была смерть или болезнь, в результате которых исчезали наиболее активные противники кандидатуры злодея Барберини. Всем было ясно, что он избавляется от своих врагов с помощью яда. С этого момента всякое сопротивление прекратилось, и кардинал Барберини был провозглашен папой под именем Урбана восьмого".

Этим изобретательным трюком Барберини доказал, что он действительно достоин быть папой.

Новый глава римской церкви происходил из старинной знатной флорентийской семьи; сначала он был причетником апостольской палаты, затем нунцием святого престола при французском дворе. К моменту восшествия на апостольский трон Урбану исполнилось пятьдесят пять лет, он обладал превосходным здоровьем и железным телосложением. Словом, был здоровенным парнем!

Следуя примеру Павла пятого, новый папа, едва утвердился на престоле, назначил своих братьев и племянников на высшие государственные и церковные должности.

Затем он самым внимательным образом урегулировал ряд вопросов, касавшихся культа святых. Вслед за этим он собирался продолжить религиозную пропаганду, развернутую его честолюбивым предшественником. Но сперва Урбан восьмой, столь же подозрительный, сколь и жестокий, решил предохранить себя от всяких посягательств врагов, как внутренних, так и внешних, и превратил священный город в военный лагерь.

Преисполненный чувства собственного величия, папа не терпел ни советов, ни замечаний. Священная коллегия собиралась в редких случаях. Кардиналы наперебой аплодировали речам папы и беспрекословно выполняли его приказания. Точно так же действовал он и в отношении иностранных послов. Однажды, когда уполномоченный иностранного монарха сослался на статьи старинных папских конституций, святой отец резко возразил: «Мое решение имеет больше веса, чем закон двухсот мертвых пап».

Поистине замечательная личность.

Но этот необузданный и неумолимый в своей гордыне папа встретил в лице Ришелье правителя, который, став кардиналом и всемогущим министром, проводил политику, абсолютно противоположную политике святого престола.

Оба они в конечном итоге были ловкими бестиями. 30 июня несчастный старец предстал перед мерзким трибуналом, где он торжественно отрекся от своего учения. Прославленный ученый встал на колени перед своими судьями и, возложив руки на евангелие, склонив голову, произнес следующие слова:

«Я, Галилео Галилей, флорентиец, в возрасте семидесяти лет, преклонив колени перед вашими высокопревосходительствами, достопочтенными кардиналами, генеральными инквизиторами против еретического зла во вселенской христианской республике, имея перед глазами святое евангелие, которого я касаюсь руками, клянусь, что всегда верил и ныне верю и с божьей помощью впредь буду верить во все, что считает истинным, проповедует и чему учит святая католическая и апостольская церковь… Меня судили по подозрению в ереси, за то, что утверждал и верил, будто солнце является неподвижным центром вселенной, будто земля не есть центр мира и движется. Вот почему, желая изгнать из мыслей ваших преосвященств и из сознания всякого католического христианина столь тяжелое подозрение, правильность которого я признаю, я с чистым сердцем и непритворной верой отрекаюсь и проклинаю указанные заблуждения и ереси…» Предание гласит, что после произнесения формулы отречения Галилей поднялся и, топнув ногой, воскликнул:

«А все таки она вертится!» Духовенство вполне удовлетворилось отречением, вырванным силой, что, впрочем, не помешало и дальше мстить Галилею. Великого ученого содержали в тюрьме до декабря, а до самой смерти (в 1642 году) он находился под наблюдением святой инквизиции.

Вот как отвратительный Урбан восьмой и его достойные соратники наградили бессмертного гения!

ЖЕРТВЫ СУЕВЕРИЯ.

В то время как в Италии святой престол преследовал великих ученых за их великие открытия и борьбу с невежеством, королевская власть во Франции отправляла на костер людей, обвиненных в ереси. По абсурдному обвинению в колдовстве сжигали на кострах тех, кого считали политическими противниками и богатствами которых хотели завладеть.

Кардинал Ришелье, министр Людовика тринадцатого, широко пользовался этим методом для устранения неугодных лиц и для конфискации в свою пользу их имущества.

Подстрекаемые им последователи Игнатия Лойолы распространяли в народе самые нелепые басни о колдунах и ведьмах, и вскоре народ, очень падкий на все сверхъестественное, только и говорил о магии, колдовстве и прочем. Тысячи невинных погибли в результате ведовских процессов во Франции.

Его глупейшество Людовик тринадцатый, до смерти боявшийся нечистого духа, специальным указом отдал свое королевство под защиту богоматери. В указе говорилось: «Мы особо вверяем нашу персону, наш скипетр, диадему и всех наших подданных блаженной, смиреннейшей божьей матери, которую мы избираем специальной покровительницей французского королевства».

ДОКТРИНЫ И МОРАЛЬ ДОБРЫХ ОТЦОВ.

В начале семнадцатого века иезуиты ввели в свои статуты весьма значительные изменения. Они отодвинули на второй план пропаганду религии и завоевание мира, стали приспосабливать доктрины католической религии к своим нуждам. Они не только изменили устав ордена, но и весьма существенно исказили некоторые догматы.

В работах, посвященных природе греха, иезуитские богословы заявляли, что «существует только сознательное отклонение от заповедей божьих, следовательно, грехом является лишь сознательное и преднамеренное заблуждение».

Приведем несколько образчиков иезуитской морали:

«Большим благом и великой милостью является полное незнание бога, ибо грех — это оскорбление божества, а раз человек не познал бога, то для него нет ни греха, ни вечного осуждения. Таким образом, атеист, хотя он и не верит в существование бога, именно поэтому не в состоянии, даже если захочет, совершить какое либо действие, осуждаемое церковью. Можно также с полным правом поклоняться неодушевленным предметам, животным или каким нибудь частям своего тела, вплоть до органов деторождения, на том основании, что церковь разрешает почитать бога во всех его творениях. Однако, ввиду того что, простираясь ниц перед неодушевленными предметами и лобызая их, можно прослыть суеверным, не следует делать это публично. Тайный грех — прощенный грех».

«Так как язычники, поклоняясь своим божествам твердо верят, что их идолы олицетворяют божество, то они не совершают греха. Можно не греша поклоняться Приапу или Венере».

«Во имя своего спасения вовсе не обязательно всегда верить религиозным догмам или таинствам: достаточно хотя бы раз на одну секунду уверовать, чтобы этой веры хватило на всю жизнь».

«Чтобы слушать мессу, достаточно присутствовать на богослужении. Рассеянность, легкомысленное настроение, вожделение или разглядывание красивых женщин вовсе не лишает обедню ее ценности».

"При некоторых обстоятельствах для девушки не является большим грехом, если она предается любви до брака, так же как для женщин объятия чужих мужчин и измена мужу. Целомудренная Сусанна из священного писания была не права, когда восклицала: «Если я пойду навстречу непристойным вожделениям старцев, я погибла».

Так как, с одной стороны, ей угрожал позор, а с другой — смерть, она была бы вправе сказать: «Я не соглашаюсь на прелюбодеяние, но я его вынесу и никому не скажу об этом, чтобы сохранить жизнь и честь».

«Неопытные молодые женщины полагают, что для того, чтобы сохранить целомудрие, следует кричать о помощи и сопротивляться соблазнителям. Ничуть не бывало: они останутся столь же непорочны, если молчат и не сопротивляются. Грехом является только преднамеренность. Если бы Сусанна выполнила желание старцев, внутренне в этом не участвуя, на ней не было бы никакого греха». «Молодая женщина может, не совершая греха, надевать на себя украшения, чтобы вызвать плотское желание мужчин, может румяниться, душиться, носить драгоценности, одевать тонкие легкие одежды, через которые просвечивает грудь, обрисовываются формы тела и даже угадывается обитель стыда, если это обусловлено модой».

"Мужчина не совершает греха, будь он даже монах или священник, входя в дом разврата, дабы проповедовать нравственность заблудшим душам, хотя весьма вероятно, что он подвергнется искушению и позволит соблазнить себя жрицам любви.

Намерение, приведшее его в храм распутства, предохраняет его от греха. Слуга, который ради хлеба насущного служит развратному хозяину, может выполнять самые мерзкие функции, не лишаясь божьей милости. Точно так же и служанка может без дурных последствий для себя содействовать интригам своей хозяйки, впускать любовников без ведома отца или мужа, передавать любовные письма и выполнять другие поручения подобного рода". «Публичная девица на законном основании может требовать оплаты за свой труд при условии, что цены не будут завышены. То же относится к любой девушке, тайно занимающейся проституцией».

"В некоторых случаях кража не является грехом. Жена может втайне от мужа брать из общей кассы столько денег, сколько найдет нужным для благочестивых деяний.

Она может его обкрадывать, используя деньги на игры, туалеты и даже для оплаты любовников, но при условии, что отдаст половину денег церкви. Дети могут на тех же условиях обворовывать родителей, похищая и тратя на свои мелкие удовольствия столько денег, сколько им позволят обстоятельства. Прислуга может обкрадывать хозяев, компенсируя недостаточное жалованье, но делиться при этом со священниками. Каждый, кто обкрадывает богача, не причиняя ему большого ущерба, получает право законной собственности. Если часть присвоенных средств он тратит на святые дела, он смело может заявить правосудию, что ничего не похитил". "Если совесть человека не выносит ложной клятвы, он может, произнося слова, незаметно исказить формулу и остаться безгрешным. Например, вместо «juzo», что означает «клянусь», можно произнести «izo», что значит «горю». И грех приносящему клятву будет прощен. Разрешается также приносить присягу без всякого намерения соблюсти ее.

Если судья потребует соблюдать присягу, можно отказаться, произнеся «Я ничего не обещал». Без этой уловки нам пришлось бы платить, когда мы не хотим тратиться, или жениться на девушке, которую не хотим брать в жены".

"Если вы, законно защищаясь, убили человека, вы вправе утверждать под присягой, что никого не убивали, делая мысленную оговорку: «Если бы он на меня не напал».

Если отец застал вас в комнате дочери и заставляет вас жениться на ней, вы можете смело поклясться, произнося про себя: «Если меня заставят или если она мне впоследствии понравится». Торговец, которому слишком дешево платят за товар, может пользоваться фальшивыми гирями и отрицать это перед судьей, говоря про себя: «Покупатель не пострадал». Можно даже придумывать вымышленные факты и без всяких угрызений совести получать деньги за лжесвидетельство при условии, что часть денег будет отдана церкви".

«Если монах, знающий о том, какая опасность подстерегает его, если он будет застигнут во время прелюбодеяния, входит вооруженный в комнату к своей возлюбленной и убивает мужа при самозащите, он может продолжать исполнять церковные функции. Если священник у алтаря подвергается нападению ревнивого мужа, он вправе прервать обедню для того, чтобы убить нападающего, и затем без перерыва, с руками, обагренными кровью, вернуться к алтарю и продолжить службу».

«Мужу не дозволяется до приговора судьи убивать свою жену, а отцу свою дочь, застигнутую во время прелюбодеяния. В противном случае они совершат смертный грех, даже если бы виновные продолжали свои забавы в их присутствии. После вынесения приговора отец и муж могут убить жену или дочь, ибо они тогда становятся добровольными исполнителями приговора. Тогда они палачи, а не мстители».

«Сын может желать смерти отца, чтобы воспользоваться наследством, мать может желать смерти дочери, чтобы не кормить ее или не давать приданого. Священник может желать смерти своего епископа в надежде стать его преемником, потому что мы сильнее хотим блага для себя, чем зла ближнему… Сын, убивший отца в пьяном виде, может радоваться богатству, которое ему достанется, и его радость не будет предосудительной. Сын может убить отца, если тот проклят или объявлен изменником государства или религии». «Дети католики обязаны доносить на своих родителей еретиков, хотя и знают, что ересь повлечет за собой смертное наказание. Если же они живут в протестантской стране, то могут без страха и упрека задушить родителей».

Таковы были доктрины общества Иисуса. К счастью, человеческая мысль уже начинала эмансипироваться, и недостаточно уже было человеку носить рясу, чтобы его утверждения воспринимались как непреложные истины.

Критический вольнолюбивый дух уже не был исключительной монополией немногих эрудитов, мало помалу он захватывал массы, и поэтому иезуитские доктрины были оценены по достоинству.

Бузенбаум, один из авторов «Трактатов о морали», откуда мы позаимствовали приведенные отрывки, сохранял руководство двумя коллежами, несмотря на то что предавался самому безудержному распутству. Пьяница он был горький; очевидно, потому он и написал в одном из своих сочинений: «Можно, не совершая греха, пить сверх меры, лишь бы уметь остановиться, пока отличаешь человека от воза сена».

Знаменитый Эскобар заходил еще дальше, утверждая в своих писаниях и речах, что в акте мужеложества нет ничего предосудительного!

Отец Гимениус писал, что для спасения души не обязательно верить в таинства святой троицы, и прибавлял: "Христианская религия является предметом веры, ибо она зыбка и неопределенна. Больше того, те, кто признает, что религия эта является до очевидности истинной, тем самым вынуждены признать, что она до очевидности ложна. Откуда можно знать, что из всех религий, которые существовали или существуют на земле, религия Христа является правдоподобной? Были ли предсказания пророков внушены духом божьим? Истинны ли чудеса, приписываемые Иисусу Христу? Я утверждаю обратное!

Но нет ничего предосудительного в том, чтобы заставить простых набожных людей верить во что нибудь ложное. Вот почему я признаю евангелие и все священные книги!" Отец Тамбурини выражал примерно ту же мысль: «В религии, как и во всяком другом предмете, дозволено следовать то одному, то другому вероятному суждению: возможно, что Христос сделался человеком, возможно, что Юпитер превратился в быка. Должен ли я верить этому? Да! Противоположное одинаково вероятно, и я равно могу утверждать и то и другое».

Авторы этих теорий не собирались колебать веру «простых набожных людей», о которых с таким великолепным презрением говорит отец Гимениус. Впрочем, для того чтобы прозреть, нет ничего более действенного, чем услышать признания самих духовных лиц, считающих религию ложью и намекающих, что священники являются простыми обманщиками. Поэтому мы так старательно воспроизвели тексты из сочинений иезуитов.

СТАРЫЙ ПЕТУХ С ДВУМЯ КУРИЦАМИ.

Урбан восьмой умер 29 июля 1644 года. Его преемником стал Иннокентий десятый.

Новый папа был отталкивающе безобразен и к тому же глупее гусыни. Прибавим для полноты портрета, что он был лжив, хитер, лицемерен, труслив, мстителен, жесток и очень похотлив. В течение всего понтификата он был послушным исполнителем воли своих любовниц и избранников.

Когда он всходил на апостольский трон, его любовницей была Олимпия, женщина поразительной красоты и притом весьма сообразительная. Она сразу же взяла в руки бразды правления, а Иннокентий был рад освободиться от всех забот, чтобы без помех вкушать все радости распутной жизни.

Олимпия была вдовой одного из братьев первосвященника, то есть его невесткой. Их отношения с папой не являлись ни для кого тайной — все знали, что Иннокентий — послушный раб ее капризов; недаром ее называли папессой. Она ничуть не обижалась и не возражала против множества карикатур, куплетов и шуток, открыто распространявшихся в Риме. Правда, святого отца высмеивали в них куда злее, чем его прекрасную возлюбленную.

Приезжая в Рим, иностранные послы прежде всего просили аудиенции у Олимпии; в знак почтительного уважения рядом с изображением папы кардиналы вешали в своих апартаментах портрет могущественной куртизанки. Иностранные дворы открыто покупали ее покровительство, все просители обращались только к ней; она принимала дары и денежные суммы, а затем действовала, следуя своей фантазии, вернее, своей выгоде. Вскоре она стала обладательницей большого состояния.

В течение некоторого времени ничто не нарушало идиллии папского семейства.

Занимаясь делами государства, папесса находила время и для устройства развлечений его святейшества. Она добывала для него смазливеньких девушек и пухленьких юнцов, да и сама продолжала дарить его самыми пылкими ласками.

Разнообразя забавы перезрелого шалуна (ему было около семидесяти лет), она всегда умела оставаться необходимой для него. Олимпия хорошо понимала, что мимолетные связи не могут угрожать ее влиянию. Так оно и было до поры до времени.

И вдруг папа познал любовь, поколебавшую могущество всесильной Олимпии.

Вот как это произошло.

У Иннокентия десятого было несколько детей от его любовницы. Надев тиару, он, по примеру своих предшественников, позаботился о благоденствии своей семьи: выдал замуж дочерей за богатых сеньоров, а сына Камилла еще раньше определил на духовную должность. Сей молодой человек, разум которого не достигал даже отцовского уровня, вопреки своей глупости, а быть может, благодаря ей очень быстро дослужился до кардинальского звания. Должность, кажется, превосходная, но папаша счел ее недостаточной. Как только представилась возможность блестящего брака, его святейшество освободил Камилла от обетов и женил на молодой вдове, состояние которой было одним из самым крупных в Риме.

Олимпия Россано — так звали женщину, ставшую снохой святого отца, — была очень хороша собой, как нельзя более остроумна и не менее властолюбива. Она обладала всеми качествами, чтобы затмить старшую Олимпию. Переехав в папский дворец, она употребила все средства женского кокетства и приворожила сластолюбивого старца.

Ее успех был молниеносным, но не полным. Став ее покорным рабом, Иннокентий продолжал подчиняться всем прихотям и другой своей любовницы. Каждая из женщин, шансы которых были примерно равны, употребляла все силы, стремясь взять верх над соперницей. Их обоюдная ненависть стала вскоре выражаться в таких бурных формах, что первосвященник был вынужден выпроводить одну из них. Не без горьких сожалений он попросил сына сменить местопребывание и увезти жену. Олимпия э 1 торжествовала.

КТО В ЛЕС, КТО ПО ДРОВА.

Не успел Иннокентий расстаться с очаровательной молодой супругой чересчур снисходительного Камилла, как начал горько раскаиваться в своем решении. Страсть к этой женщине завладела им; надеясь, что папа в конце концов забудет об Олимпии э 2, его старая любовница (старая по стажу, по возрасту она была еще далеко не так стара) всячески старалась отвлечь святого отца, обеспечивая его разнообразными удовольствиями. Да и она сама почти ничего не утратила из притягательных свойств своей юности; и если весенний цветок несколько увял, то этот легкий недостаток с лихвой покрывался житейским опытом.

Она устраивала для него самые игривые развлечения. По ночам в парках Ватикана появлялись юные подростки обоего пола в костюмах, которые, согласно библии, носили наши прародители, пока не приключилась известная история с яблоком.

Иннокентий не пренебрегал этими сельскими радостями, охотно принимая участие в похотливых забавах. Но мысли его были далеко; он не переставал вспоминать о юной Олимпии, быть может менее опытной и ловкой, но зато такой желанной.

Боясь рассердить строптивую матрону, папа терпел сколько мог, но в конце концов не выдержал, пренебрег неистовым гневом невестки, громкими скандалами и постоянными стычками, неизбежными при контакте обеих женщин, и вернул Камилла с женой.

О том, что последовало за возвращением Олимпии э 2, можно было бы сложить эпическую поэму. Не проходило дня, чтобы свекровь и невестка не выносили своих ссор на улицу. Ничуть не стесняясь, они публично устраивали там такого рода дискуссии, которые писатели называют изящным словом «потасовка». После нескольких таких встреч весь город узнал о неприличных скандалах в папском семействе.

В течение некоторого времени старый папа был целиком во власти обеих прелестниц, слепо подчиняясь то одной, то другой. Он даже восхвалял себя за твердость, якобы проявленную им в сохранении обеих Олимпий возле себя. Сегодня невестка склоняла папу к одному решению, назавтра по настоянию снохи он принимал диаметрально противоположное.

Мы не будем подробно рассказывать о каждодневных баталиях, происходивших при римском дворе, во первых, потому, что методы соперниц в подавлении остатков разума первосвященника были более или менее одинаковы, а во вторых, потому, что их описание граничит с порнографией. О нравах, царивших в папском дворце, можно судить хотя бы по тому, что папа получал информацию о поведении своих любовниц из их собственных уст: они сами рассказывали ему о своих похождениях, и эти рассказы чрезвычайно забавляли его. Когда нужно было добиться милости для своего протеже, обе прибегали к самому верному аргументу: «Вы не можете ему отказать — ведь он мой любовник». Именно таким образом Олимпия э 2 добилась выгодного поста для одного молодого кардинала.

Вскоре первосвященник совсем уподобился кляче, управляемой двумя седоками — один тянет в лес, другой по дрова.

Олимпии э 1 пришла в голову мысль укрепить свои позиции, введя в коллегию кардинала своего любовника Асталли. Сперва святой отец противился этому, но едва увидал Асталли, мгновенно переменил решение: его молодость и красота сразу воспламенили развратное воображение старого сатира.

В восторге от своей удачи Олимпия рассыпалась в благодарностях, не подозревая, что легкая победа обернется скоро горестным поражением. Возводя своего фаворита в кардинальский сан, она видела в нем опору в борьбе со снохой. Она еще не знала, что собственными руками создает для себя самого опасного противника. С того самого вечера, как Асталли был ему представлен, Иннокентий велел поместить юношу в Ватикане, рядом со своими интимными апартаментами. Наутро у наместника Иисуса Христа появился еще один фаворит. По случаю назначения нового кардинала были устроены пышные торжества, гремела пушка, народу раздавали милостыню. С того дня Асталли стал распоряжаться всеми делами, и многочисленные придворные подхалимы отвернулись от обеих Олимпий. Папская сноха утешалась тем, что могла лицезреть падение свекрови; что же касается старшей Олимпии, то, не скрывая гнева и досады, она пустила в ход все средства: мольбы, слезы, уговоры, — но бесполезно: Асталли приобрел неограниченное влияние на папу.

Но Олимпия не могла покинуть поле сражения. Надеясь, что боязнь огласки сломит сопротивление папы, она решила сжечь корабли и прибегла к угрозам. Между прежними любовниками состоялась весьма оживленная и продолжительная беседа, которую мы вкратце излагаем.

Олимпия. Итак, вы приняли решение? Вы передаете руководство церковью своему фавориту? Подумайте, остановитесь на той опасной тропе, куда вас завела пагубная страсть к этому молодому человеку.

Папа. Я его люблю? Обожаю? Оставьте меня в покое!

Олимпия. Это ваше последнее слово?

Папа. Да, мое последнее слово.

Олимпия. Тогда я вас заставлю лишить его власти.

Папа. В самом деле? Любопытно, на что вы рассчитываете?

Олимпия. Очень просто: я разоблачу ваши постыдные связи.

Папа. Мне это совершенно безразлично.

Олимпия. Всему христианству станет известно о ваших гнусностях.

Папа. Христианство уже знает о них!

Олимпия. О вашей кровосмесительной связи со мной и с женой вашего сына. Папа.

Это уже давно ни для кого не тайна!

Олимпия. О чудовищных оргиях, в которых вы погрязли вместе со своими мерзкими куртизанками и еще более мерзкими юнцами.

Папа. Это все?

Олимпия. От вас отвернутся все католики. Какой моральный авторитет вы сохраните после таких разоблачений?

Папа. Моя дорогая невестка, вы безумны. Разве я вам не сказал, что вы не сообщите ничего нового? И в чем моя вина, кроме того что я следовал примеру моих предшественников? Поймите, я не боюсь вас, но хочу сохранить мир у себя в доме, и потому, будьте любезны, убирайтесь немедленно. Счастливого пути!

Олимпия была в ярости — последняя попытка потерпела крах. Быть столько лет верховной владычицей и покинуть папский дворец! Уступить место предателю, который в ответ на ласки похитил у нее сердце папы? Какое унижение, какая катастрофа!

Чтобы не доставлять удовольствия врагам видеть ее поражение, Олимпия тайно покинула дворец и стала обдумывать планы мести.

МЕСТЬ ОЛИМПИИ.

Более сдержанная, а главное, более осторожная, молодая Олимпия стушевалась перед кардиналом Асталли.

К несчастью, ее безмозглый супруг не обладал такой же рассудительностью.

Доблестный рогоносец очень гордился интимными отношениями родителя со своей женой. Он был крайне рассержен и устраивал Асталли настоящие сцены ревности.

Рассчитывая на родительские чувства, он даже осмелился упрекать Иннокентия. Но отцовская струна была у того не слишком чувствительной. Единственным соображением, которое могло сделать его снисходительным к сыну, было нежелание полного разрыва с очаровательной Олимпией, ибо время от времени он удостаивал своим вниманием и ее. Сначала Иннокентий терпеливо выслушивал укоры сынка, возомнившего, что ему удалось уговорить отца. Вообразив себя победителем, Камилл стал не на шутку дерзить отцу, уже совсем не отдавая отчета в своем поведении.

Папский дворец опять стал ареной громких скандалов — на этот раз действующими лицами были уже не женщины, а мужчины. В конце концов терпение папы лопнуло, и он сделал окончательный выбор между любовницей и фаворитом, решив расстаться с Олимпией и ее сварливым супругом.

Тогда старшая Олимпия, неусыпно следившая за тем, что происходило в папском дворце, решила вернуться. Теперь она стала столь же кроткой, сколь высокомерной была когда то. Вновь взяв на себя заботы об удовольствиях святого отца, она проявила столько ловкости и усердия, что вскоре вновь приобрела известное влияние.

Обычная интриганка торопилась бы вкусить плоды своей победы. Олимпия же боялась скомпрометировать себя такой поспешностью. Ее план был построен на точном расчете, поэтому она удвоила свою скромность и нежность и вела себя так, словно не имела иного намерения, кроме как быть полезной папе. Уверенно и твердо шла она к намеченной цели — свержению ненавистного Асталли.

Однажды она представила папе юнца, еще более красивого, чем Асталли. Папа немедленно поддался власти его чар. С затаенной радостью наблюдала Олимпия, как росла симпатия к новому фавориту и как папа охладевал к прежнему. Несмотря на сопротивление Асталли, юноша был вскоре назначен на важный пост секретаря папской канцелярии. Во всем следуя советам своей покровительницы, он с каждым днем укреплял свои позиции.

Поняв, что продолжать борьбу бесполезно, и предчувствуя близкую немилость, Асталли постарался завербовать союзников против Иннокентия. Он посвятил в секреты святого престола флорентийцев и испанцев. Но не тут то было! Олимпия бдительно следила за своим бывшим любовником и поймала его с поличным. Асталли был немедленно лишен пурпурной мантии и изгнан из Ватикана. У него было отнято все: деньги, должности, приходы. Неумолимая Олимпия распорядилась отобрать у него даже те шесть тысяч экю, которые он, покидая дворец, увозил в багаже.

После изгнания Асталли папа вновь передал своей невестке управление церковными делами. Она опять стала папессой, верховной распорядительницей финансов святого престола. А Иннокентий, целиком поглощенный своим новым фаворитом, даже не заботился о сохранении видимости власти. Всем, кто просил аудиенции, папа неизменно отвечал: «Я не занимаюсь делами, обратитесь к моей дорогой Олимпии».

Никогда честолюбивая куртизанка не могла мечтать о столь блистательном реванше.

Неограниченно распоряжаясь апостольской казной, она богато одаривала своих фаворитов, собрав вокруг себя целый двор. Так продолжалось до самой смерти Иннокентия.

И вот распутный старик слег в постель. Кроме физических страданий его мучила навязчивая идея: ему казалось, что его непременно отравят слуги, подкупленные Асталли. В течение нескольких месяцев он не принимал никакой другой пищи, кроме той, которую на его глазах приготовляла невестка. Ей, вероятно, не слишком улыбалась роль кухарки, но она подчинялась всем капризам умирающего — и не из преданности, а из за ненасытной алчности. До самого конца она боялась впасть в немилость и потерять в один день плоды столь длительных и коварных маневров. Она была нежной со старым рамоликом и даже обосновалась в его спальне. Целый месяц провела она у его изголовья, не зная отдыха.

Радостный крик избавления вырвался из груди Олимпии, когда 5 января 1655 года Иннокентий десятый испустил дух. Она прекрасно сознавала, что теперь придется отказаться от упоительной власти, но при своей красоте и награбленном состоянии твердо рассчитывала на безоблачное существование. Папесса так бесстыдно обчищала апостольскую казну, что в сундуках Ватикана не нашлось даже суммы, необходимой для похорон первосвященника.

Три дня тело главы христианства оставалось на смертном ложе, и никто не заботился о том, чтобы предать его земле. Попросили Олимпию взять на себя расходы по погребению — она категорически отказалась. Следуя примеру папской девки, ни один из титулованных жуликов, составлявших свиту Иннокентия десятого, не пожертвовал ни гроша. Случилось так, что все расходы взял на себя один старый каноник. Этот штрих как нельзя более точно характеризует римский двор.

РАЗИТЕЛЬНАЯ ПЕРЕМЕНА.

Как обычно, избрание преемника Иннокентия десятого сопровождалось длительными распрями и постыдным торгашеством. В конце концов божественный голубь, который, как известно, незримо присутствует на заседаниях коллегии кардиналов, вдохновил конклав избрать некого кардинала, принявшего имя Александра седьмого. Возможно, он взял это имя в честь любезного Александра шестого Борджиа, о подвигах которого мы подробно рассказывали. Если так, то он тщательно скрывал свои намерения, ибо все современники единодушно свидетельствуют, что перед восшествием на престол он являл собой образец всех христианских добродетелей.

На самом же деле он ревностно придерживался лишь главной из них — лицемерия.

Наивное стадо верующих ввела в заблуждение его мнимая скромность. Что касается коллег прелатов, то они, естественно, были менее доверчивы и точно знали, чего стоит притворная маска, столь необходимая в их профессии. Эпизод, происшедший во время выборов, показывает, как расценивали кардиналы мнимое смирение Александра седьмого.

Вот что мы прочли в записках одного из участников конклава.

Александр седьмой ничем не брезговал, лишь бы одолеть своих конкурентов.

Но когда ему доложили о его избрании, он зарыдал, точно узнал о смерти всех своих близких (вероятно, предвидя победу, он захватил сырой лук в носовом платке).

Церемония предписывает избраннику сразу по объявлении результатов голосования расположиться на троне святого Петра. Смущенный Александр седьмой присел на край кресла. «Извольте занять центр, — воскликнул церемониймейстер, — так требует обычай!» Его святейшество после долгих уговоров в конце концов подчинился, но опустился на трон с исключительной скромностью. По традиции кардиналы подходят с поздравлениями к первосвященнику, в то время как он должен горячо благодарить своих избирателей. Но, охваченный волнением (вероятно, лук возымел свое действие), папа вместо благодарственных слов разразился рыданиями, столь комичными, что присутствовавшие, не в силах удержаться от смеха, кричали: «Довольно, святой отец, хватит!» Чудесное зрелище: папа издает вопли, а кардиналы, подбоченясь, задыхаясь от смеха, кричат: «Хватит! Пожалейте паркет!» Чтобы целиком отдаться развлечениям, Александр седьмой покинул Рим и устроил свою резиденцию в очаровательной долине, где расположено озеро Альбано.

Здесь в окружении блестящего и развращенного двора проводил беззаботные дни святой отец. Самые изысканные блюда, тончайшие вина создавали веселое настроение у папы и его свиты. Изредка на несколько часов папа появлялся в Ватикане, в основном предоставив все дела (которые он считал утомительно скучными) Государственной конгрегации, учрежденной еще Урбаном восьмым. В своем ведении Александр седьмой оставил только апостольскую казну, которую он усердно опустошал. Никакие налоги не в состоянии были поправить финансовые дела церкви: все доходы мгновенно испарялись благодаря стараниям папы и его фаворитов. В течение одного года преемник Иннокентия десятого трижды облагал церковную область поборами для устройства празднеств в честь шведской королевы Христины, приехавшей в Рим отрекаться от протестантства.

Вот оценка, которую дает Александру седьмому один прелат римской курии: «Я служил у этого папы в течение сорока двух месяцев и могу засвидетельствовать: он заботился только о том, чтобы глубже погрязнуть в трясине любострастия; от папства он унаследовал только имя и пороки». Александр седьмой тратил колоссальные деньги и на сооружение дворцов. Не говоря о роскошных зданиях, построенных им для родственников, он возводил никому не нужные постройки и монументы. На площади святого Петра, например, он приказал воздвигнуть колоссальный памятник, состоящий из двухсот восьмидесяти одной колонны и восьмидесяти восьми арок.

Иезуиты были главными помощниками Александра седьмого в выкачивании денег из карманов верующих. Чтобы заставить христиан раскошелиться, генерал иезуитов отец Олива с кафедры оправдывал ненасытность папы и его кардиналов: «Знайте, братья мои, деяния папы могут быть только святыми и достойными. Для блага верующих Александр седьмой и его кардиналы стремятся к богатству…» Алчность святого отца была общеизвестна. Совершенно открыто распространялась гравюра, на которой папа изображался вместе со своими любовницами, фаворитами и кардиналами у ног Христа, из тела которого вместо крови льется золото. Папа собирает золотые монеты в тиару и приговаривает: «Он был распят только для нас».

Если сам Александр седьмой пренебрегал политическими и государственными делами, то Государственная конгрегация занималась теологическими спорами, разгоравшимися во многих странах Европы. Были изданы две буллы против янсенистов, боровшихся с иезуитами. Именно тогда Паскаль опубликовал свои «Письма к провинциалу» — жестокую сатиру на мораль и доктрины иезуитов. Сохранение светской власти и утверждение собственной непогрешимости — единственное, что волновало папу, все остальное он высмеивал и часто в дружеских беседах с кардиналами отпускал шутки по поводу основных догм католицизма. Одной из его излюбленных тем было рождение Христа. По этой канве он вышивал озорные вариации, сочувствуя наивному Иосифу, поверившему жене, сочинившей вместе с архангелом Гавриилом сказочку, которая легла в основу христианского учения.

И этот безбожник считал себя непогрешимым представителем божественного Христа, дорожа этой привилегией так же, как своей светской властью!

Когда Франция и Испания, воевавшие друг с другом, заключили, не согласовав с ним, мирный договор, он был настолько оскорблен, что преисполнился лютой ненависти к французам и испанцам, а также к их полномочным представителям. Особенно доставалось кардиналу Мазарини. Папа поклялся отомстить Французскому королевству и ждал лишь подходящего момента. Обеспечив себе поддержку германского императора, Александр приказал корсиканцам из своей личной стражи публично оскорбить посольство Людовика четырнадцатого во главе с герцогом Креки. Французы не остались в долгу, и завязалась кровавая схватка.

Четыреста корсиканцев напали на посольский дворец. Едва Креки появился на балконе, чтобы образумить нападающих, раздались выстрелы, и ему пришлось удалиться. В то же самое время его карета подверглась обстрелу, и паж, стоявший у дверцы, был убит.

Если бы не вмешались представители других стран, солдаты по приказу папы перебили бы посла, его семью и весь персонал посольства. Креки потребовал наказания виновных, а получив отказ, больше не настаивал, но информировал свое правительство о происшедшем. Можно себе представить, какое негодование вызвало это известие во дворце Людовика четырнадцатого.

Король начал с того, что выпроводил нунция Александра седьмого. Затем через своего посла он передал святому отцу ультиматум, пригрозив немедленно снарядить французскую армию для захвата папских земель, если не будут выполнены следующие условия:

1. Снять с должности губернатора Рима, брата папы, за то, что он не оказал помощь послу.

2. Лишить сана кардинала Империали, который был главным зачинщиком беспорядков.

3. Навсегда изгнать корсиканские отряды из Рима.

4. Воздвигнуть на площади Фарнезе монумент с надписью, клеймящей позором тех, кто покушался на особу, представляющую Францию. Святой отец наотрез отказался удовлетворить эти требования, более того, он поступил как раз наоборот. Он назначил Империали легатом Романьи, дал своему брату новые приходы, в знак благодарности увеличил жалованье корсиканской страже. Послание, в котором он уведомлял Людовика четырнадцатого о своих решениях, заканчивалось так: «Для поддержания священных прав нашего престола мы готовы подвергнуть духовенство и даже нашу собственную особу кровавым нападениям королей. Но мы не сдадимся, а призовем на помощь верующих. Если их помощь окажется недостаточной, мы обратимся к господу, чтобы он послал с неба легионы ангелов сражаться за нас».

Если бы Александр седьмой рассчитывал только на поддержку небесных сил, то, вероятно, укротил бы свой воинственный нрав. Истина заключалась в том, что он уповал на германского императора Леопольда первый, обещавшего в случае надобности прийти к нему на помощь.

Впрочем, надобность была не только очевидной, но и весьма срочной. С удалью человека, не умеющего воевать, святой отец лишь спровоцировал опасного противника. Сам же он собирался поскорее вернуться к своим любовницам и фаворитам, тогда как императору предстояло принять на себя удары, предназначенные папе.

Поразмыслив над тем, стоит ли ему подвергаться опасности — ведь войска Людовика четырнадцатого только что одержали блестящие победы, — германский император решил воздержаться от выполнения своего намерения. Он ответил Александру седьмому, что действительно обещал поддержку, но вовсе не собирался предоставлять свои войска. И прибавил, что разрешает на средства апостольской казны вербовать на своей территории воинов, чем и ограничится его помощь.

Папа был страшно разочарован и тут же запросил мира. Войска Людовика, достигшие Милана, были тотчас же отозваны.

Согласно договору, подписанному в Пизе, первосвященник брал на себя обязательство воздвигнуть «искупительный» монумент и навсегда изгнать корсиканцев из церковной области.

Первое, что сделал Александр седьмой, возвратившись в Рим, это заявил, что не собирается выполнять обещаний, вырванных силой, и официально отказывается от выполнения условий Пизанского договора.

Одновременно он продолжал разыгрывать перед французским двором смиренную покорность и даже поручил своему племяннику передать Людовику четырнадцатому глубокие извинения. Прелат имел и дополнительное поручение — нажать на все пружины и вызвать во Франции беспорядки. Кардинал сразу же установил связь с иезуитами, которым от лица своего дяди предписал объявить тайную войну королю.

Привыкший к распутной жизни святого отца, молодой кардинал и в Париже целиком окунулся в развлечения. Среди придворных дам нашлось вдоволь красоток, стремившихся приобщиться к благодати путем интимного контакта с посланцем наместника Христа. Достойный племянник Александра седьмого не пренебрегал и молодыми чиновниками, и его скоро наградили прозвищем Дитя Содома.

Распутная жизнь папского племянника в Париже ввела Людовика четырнадцатого в заблуждение относительно истинных целей его пребывания во Франции. Однако публикация некоторых работ, где подвергался критике авторитет королевской власти, вселила в Людовика некоторые опасения. Желая внести ясность и найти главного зачинщика, он приказал наложить арест на две книги иезуитского происхождения. Он добился осуждения их Сорбонной, а сам стал дожидаться откликов святого отца.

Поведение папы целиком подтвердило подозрения короля. Александр седьмой разразился устрашающей буллой, в которой объявлял решение Сорбонны позорным, самонадеянным, наглым и под страхом отлучения от церкви запрещал духовным лицам считаться с ним.

Теперь Людовик четырнадцатый убедился в истинных намерениях папы, однако, решив, что ему выгоднее поддерживать с ним тесную связь, прибегнул к испытанному средству, чтобы завоевать расположение Александра седьмого: он переслал в Рим значительную сумму для закупки реликвий, которые король собирался распределить по разным церквам Парижа.

В восторге от подарка, Александр седьмой поторопился отправить требуемые реликвии, запакованные в три ящика, с приложением печати кардинала, которому было поручено хранение и продажа старых костей (это составляло одну из самых прибыльных отраслей в папской коммерции).

Случилось так, что епископ, которому было доверено вскрытие драгоценного груза, тайно симпатизировал янсенистам, оппозиционно настроенным по отношению к папе, и потому в глубине души был совсем не прочь подшутить над иезуитами и святым отцом.

Для исследования содержимого ящиков, полученных из Рима, епископ самым невинным тоном предложил привлечь анатомов, которые классифицировали бы и разобрали кости.

Чтобы позабавиться на славу, епископ пригласил на экспертизу и кардинала — племянника папы.

Надпись на первом ящике гласила, что в нем лежат останки двух знаменитых мучеников. Однако, когда кости были извлечены, оказалось, что из них можно составить три скелета вместо двух.

Кардинал объяснил это тем, что писец допустил описку, поставив вместо слова «три» «два».

Когда перешли ко второму ящику, обнаружился новый сюрприз: кроме человеческих костей были три ослиные бедренные кости, две собачьи голени и другие кости, принадлежавшие домашним животным.

Кардинал, посвященный в тайны Ватикана, конечно, хорошо знал цену реликвиям и с трудом сдерживал смех, душивший его. Но, чтобы спасти положение, он придумал следующее объяснение: «Вероятно, сатана сунул эти кости в останки почитаемых святых. Козни дьявола совершенно не поддаются учету. Братья мои, он хотел испытать вашу веру. Мы обманем его надежды и забудем об инциденте. Перейдем к третьему ящику».

Надпись на последнем гласила: «Голова святого фортуната». Его вскрыли и действительно обнаружили прекрасно сохранившуюся голову покойника. Кардинал сиял: слава богу, обошлось без новых неожиданностей, которые вряд ли можно было бы объяснить вмешательством дьявола. Нет, то была настоящая голова, и никто не смог доказать, что она не принадлежала святому Фортунату. На беду, один из врачей, заметив в ней что то подозрительное, бросил голову в кипяток. Почти тут же череп стал расползаться и потерял всякую форму: голова была сделала из картона.

Пристыженный кардинал поспешил ретироваться, что то бессвязно бормоча. Забыв о своей профессиональной важности, врачи и янсенистский епископ проводили его громовым хохотом.

Людовику четырнадцатому был представлен подробный отчет об открытиях, сделанных при научном исследовании костей, присланных папой. В этом протоколе устанавливалось, между прочим, что человеческие кости — якобы первых веков нашей эры — принадлежали лицам, скончавшимся совсем недавно.

Можно было думать, что монарх, ставший жертвой мистификации, выбросит содержимое всех трех ящиков. Ничуть не бывало! Король бросил в огонь протокол анатомов, строго настрого запретив свидетелям экспертизы под страхом заключения в Бастилию разглашать ее результаты. А присланные кости, за исключением испорченной картонной головы, были разосланы по разным церквам Парижа. И если нам скажут, что ослиные и собачьи кости творили чудеса, то мы не удивимся. Соедините наглость, жульничество и коварство священников с невежеством благочестивых верующих — и вы получите столько чудес, сколько захотите.

Реликвии, присланные Александром седьмым Людовику четырнадцатому, до сих пор украшали бы католические храмы Парижа, если бы их не сожгла вместе с прочим мусором Великая французская революция.

Впрочем, оберегая свои доходы, духовенство заботливо восполнило уничтоженные священные реликвии.

РЕЛИГИОЗНЫЕ НЕПРИСТОЙНОСТИ.

В 1667 году Александр седьмой умер. Через месяц римским первосвященником был провозглашен Климент девятый, слабый, апатичный и ленивый человек. Занимая апостольский трон в течение двух с половиной лет, он не ознаменовал своего понтификата ничем, что заслуживало бы особого упоминания.

Самой большой слабостью Климента девятого было пьянство. К тому же он был еще и первостатейным обжорой. Количество снеди, поглощаемой им, изумляло даже тех, кто постоянно наблюдал его за столом.

Он умер в 1669 году от расстройства пищеварения.

На одном эпизоде из периода правления этого первосвященника стоит остановиться, ибо он характеризует некоторые церковные ритуалы той эпохи. После ряда недоразумений со святым престолом Людовик четырнадцатый, желая засвидетельствовать Клименту девятому свое уважение, попросил его стать крестным отцом дофина; папа, конечно, с радостью согласился. И вандомский кардинал получил чрезвычайные полномочия — представлять его святейшество в качестве крестного отца.

С окончанием церемонии кончались и полномочия вандомского кардинала, но в течение тех кратких мгновений, когда кардинал чувствовал себя облеченным папским достоинством, он вошел во вкус и продолжал разыгрывать из себя папу. Он аннулировал брак своей племянницы, жены португальского короля, разрешив ей выйти замуж за дона Педру, брата короля и ее любовника.

Ввиду того что это было явным превышением власти, решение аннулировали.

Папе предстояло восстановить первоначальное положение: разлучить жену короля с ее избранником и вернуть ее законному супругу.

Естественно, такой исход вовсе не устраивал влюбленных. Чтобы отвести нависшую над ними угрозу, экскоролева призналась, что она беременна и что она не может считать отцом короля, ибо ребенок зачат от второго мужа; причиной же ее разрыва с монархом явилось именно его бессилие. Аргумент довольно веский! Но дон Педру нашел другой довод, более убедительный. Зная продажность духовных лиц, он послал Клименту девятому богатые дары, и тот сразу одобрил решение вандомского кардинала. А так как изложить в булле подлинную причину, побудившую его сделать это, было невозможно, папа выразил строгое порицание португальским епископам, предварительно не подвергшим супругов испытанию.

Это испытание представляет собой старинный церковный обычай. Духовные судьи поручали экспертизу врачу, хирургу и матроне.

После предварительных обследований супруги обязаны были лечь в постель в присутствии экспертов, причем полог оставался приоткрытым, несмотря на протесты жены или мужа. Затем, когда оба выходили из алькова, эксперты приступали к новому обследованию. После этого составлялся подробный протокол и церковный двор выносил свое решение.

Когда гражданские власти во Франции решили покончить с омерзительным обычаем, они натолкнулись на отчаянное сопротивление: все епископы объединились для защиты того, что называлось «священной прерогативой святой матери церкви».

Преодолеть их сопротивление стоило невероятных усилий. Видимо, непристойная процедура доставляла большое удовольствие этому грязному отродью.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЯСНОВИДЯЩЕЙ.

После смерти Климента девятого кардиналам понадобилось несколько месяцев, чтобы выбрать нового папу. Наконец они решили отдать предпочтение восьмидесятилетнему старцу, принявшему имя Климента десятого.

И этот первосвященник, подобно своему предшественнику, отличался непреодолимой склонностью к спиртным напиткам. Вино показалось ему пресным, и он стаканами потреблял более крепкие напитки. Родственников мужского пола у него не было, но, не желая нарушать священные традиции непотизма, он узаконил в качестве племянника Антонио Паулуцци, зятя одной из своих племянниц. Возведя его в сан кардинала, он осыпал чинами и дарами всех членов своей новой семьи. На Антонио папа возложил функции премьер министра, или кардинала падроне, с годовым окладом в сто тысяч экю. С чисто юношеским задором святой отец в течение нескольких дней обогатил всех Паулуцци и их родственников; папская щедрость заставила совсем незнакомых людей неожиданно вспомнить, что они состоят в родстве с папой.

Родственники плодились, как черви после дождя.

Одарив таким образом всех своих новоявленных родственников, святой отец решил, что подобно господу богу, завершившему свой шестидневный труд, он получил право заслуженно почить на лаврах.

Управление церковью папа доверил премьер министру, а сам предался необузданному пьянству. Злоупотребление алкоголем сделало его почти кретином.

Между тем религиозные секты размножались и ссорились между собой по любому поводу. Достаточно было какому нибудь мошеннику или полоумному объявить, что его наставляет господь, как тут же его окружала целая свора одержимых. Так возникали секты, из которых лишь очень немногие оставили в истории заметный след. Одна из таких групп была основана Антуанеттой, уроженкой Лилля. В раннем детстве Антуанетту возненавидела мать и поместила ее на чердаке, где она и провела несколько лет в полном одиночестве, не видя ни одного человеческого существа, кроме особы, приносившей ей каждое утро пищу и никогда не заговаривавшей с узницей. На воображение бедной девушки сильно повлияли несколько книг мистического содержания, случайно оказавшихся на чердаке, и в конце концов ее религиозное помешательство достигло такой степени, что появились видения и ей стало казаться, будто сам бог посещает ее. Она уже собиралась бежать в монастырь, как вдруг Христос явился к ней и сказал, что «монахи и монахини так же отвратительны, как и священники, гнусность их требует возмездия. Придет время, когда это бесовское отродье сдохнет, само себя сожрав». Тогда Антуанетта решила остаться в своей тюрьме.

Родители, тяготившиеся дочерью, решили выдать ее замуж. Так как они были довольно состоятельны, то женихов хватало. Молодая ясновидящая питала к замужеству такое отвращение, что предпочла сбежать из дому, хотя не имела почти никаких средств.

На пути ей встретился отряд солдат. Несмотря на платье отшельника, ее стройная фигура, тонкие черты лица и смущение возбудили подозрение. Начальник отряда поспешил его тут же рассеять, приказав раздеть молодого монаха.

Бедная Антуанетта, которая спасалась от одного мужчины, несмотря на все мольбы и слезы, была изнасилована целым отрядом. Если верить ее биографу, ни один солдат не пощадил девушки, а ведь в отряде было четыреста человек! Обыкновенная женщина умерла бы от подобного эксперимента, но ведь Антуанетта была святой, которой господь даровал особую милость. Не успел отряд удалиться, как она проворно вскочила и продолжала дальнейший путь, будто ничего особенного и не произошло.

Ее биограф утверждает даже, что она не потеряла девственности!

Затем Антуанетта попала к священнику соседней деревни, который поместил ее в монастырь. Соблюдая примерное благочестие, Антуанетта не отказалась от своих мистических идей и даже завербовала среди монахинь нескольких единомышленниц, впадавших, подобно ей, в религиозный экстаз.

Духовниками в этом монастыре были отцы иезуиты. Возмутившись их непристойным поведением, она решила бежать из монастыря и увести с собой нескольких монахинь, которых она подчинила своему влиянию. Ее выдали, и она была изгнана. Продолжая свой путь в одиночестве, она нашла приют у другого кюре. Он ее хорошо принял и устроил у себя. Антуанетта уже начала думать, что Иисус, посетивший ее на чердаке, оклеветал служителей религии, назвав их мерзким бесовским отродьем.

Однако священник, приютивший красивую молодую девушку, захотел вознаградить себя за свое гостеприимство и попытался ночью проникнуть к Антуанетте. Несчастная отчаянно сопротивлялась и смогла убежать от любвеобильного священника.

После всех перенесенных испытаний Антуанетта вернулась в семью. Вскоре умерла ее мать, затем отец, и Антуанетта стала обладательницей приличного состояния. Она облачилась в платье ордена святого Августина и стала ухаживать за больными в монастырской больнице. Монастырская жизнь усилила ее истерию, к ней вернулись ее видения и галлюцинации. Религиозное помешательство очень заразительно, и скоро все монахини в больнице стали походить на одержимых. Даже сквозь толстые стены были слышны их крики и завывания. Слухи о том, что Антуанетта — ведьма, одержимая дьяволом и околдовавшая других монахинь святой обители, не замедлили распространиться по городу.

Антуанетта была вынуждена покинуть Лилль, где ее жизнь подвергалась опасности.

После отъезда из родного города ее мозг несколько успокоился. Видения, правда, не исчезли, но приняли другой характер — они стали райскими. «Господь, — пишет она в своих мемуарах, — удостоил наконец меня вечной с ним связи и приказал мне пожелать ребенка, что я и сделала. Я немедленно почувствовала, что небесный пастырь заключил меня в свои объятия и покрыл поцелуями. Затем я потеряла сознание, опьяненная неизъяснимым блаженством… Девственность моя исчезла, и я забеременела. Девять месяцев спустя я родила не без телесных страданий, что повторялось каждый раз, как я производила на свет дитя».

Антуанетта находилась в Амстердаме, когда бог удостоил ее первым ребенком. Нам бы хотелось выразить свои сомнения по поводу божественного происхождения той персоны, от которой родился сын Антуанетты. Но рассказы этой набожной истерички дословно подтверждает благочестивый отец Борд. Можно ли сомневаться в правильности этого свидетельства? Конечно, нет! Надо полагать, что Борд отлично знал Антуанетту и был больше чем кто либо осведомлен о том, как фабриковались ее дети. Их было немало, и, само собой разумеется, они появлялись на свет в результате непорочного зачатия. За это может поручиться сам отец Борд, не покидавший Антуанетту ни на один день! Он сопровождал ее во всех ее странствиях, был ее последователем, а она его супругой — целомудренной супругой, конечно.

Даже ночью он не разлучался с ней, разделял с ней ложе, соблюдая при этом целомудрие и всегда присутствуя, таким образом, при всех проявлениях божественной благодати.

В больших дозах мистицизм приводит к безумию, в малых — к одичанию.

ВО СЛАВУ ГОСПОДА!

После шестилетнего правления, в течение которого фактически церковью руководил Антонио Паулуцци, Климент десятый скончался. Папу пьянчугу сменил Иннокентий одиннадцатый — жестокий, кровавый папа, проливший во славу господа целые реки крови. Можно было лишь пожалеть о предыдущем: лучше иметь наставником распутного старца, чем дикого зверя.

С помощью интриг, опираясь на иезуитов, папа организовал в Англии заговор с целью восстановления католицизма в качестве государственной религии.

В Англии в это время занимал трон опрокинутый Кромвелем Карл второй. Поставив перед собой задачу реставрировать абсолютизм, он совершенно хладнокровно оценивал перспективу всеобщего избиения пресвитериан и сторонников конституционного правительства. План монарха состоял в том, чтобы использовать католиков для ниспровержения парламента, а потом стать на сторону пресвитериан, против католиков.

Карл второй не подозревал, что имеет дело с более сильными и коварными людьми, чем он сам. Агенты Рима, разгадав его намерения, делали только вид, что подчиняются королевской воле. На самом же деле они собирались его убить, а корону передать его брату — Якову, герцогу Иоркскому.

Все было готово, когда один из конспираторов провалил заговор, поведав лондонскому мировому судье, что наместник Христа собирается с корнем вырвать ересь, распространившуюся в Английском королевстве, и, поручив иезуитам восстановить папскую власть, дал им полную свободу пользоваться любыми средствами.

Было уже организовано католическое правительство, фактическим главой которого должен был стать папский легат. Главные государственные должности поделены между фанатичными сторонниками римской церкви.

Герцогу Иоркскому отводилась роль коронованной марионетки в руках Иннокентия одиннадцатого и иезуитов.

Короля тайный трибунал иезуитов приговорил к смерти.

Духовник Людовика четырнадцатого, отец Лашез, предложил личному врачу королевы десять тысяч фунтов за отравление ее мужа. Совестливый врач отказывался обмануть доверие своего монарха, если благочестивый отец не прибавит еще пяти тысяч фунтов. Отец Лашез немедленно согласился.

Все эти детали открыл судье один раскаявшийся заговорщик. Он добавил, что на тот случай, если врач не выполнит своего обещания, иезуиты подкупили еще четырех убийц, которые должны заколоть Карла второго, когда он появится в парламенте.

Этот способ оправдал себя с Генрихом четвертым и казался вполне подходящим. Если бы и это отлично подготовленное покушение провалилось, в распоряжении иезуитов были еще два агента, которым предстояло бы стрелять в короля.

Заговорщик поведал также, что иезуиты, развлекаясь, бились об заклад по поводу сроков гибели Карла второго. Одни утверждали, что он умрет до рождественских праздников, другие считали, что убийство произойдет позднее.

Рвение судьи, который вел следствие, привело к раскрытию страшных замыслов католиков.

Была обнаружена секретная переписка королевы с герцогом Иоркским, лордов католиков — с папским нунцием и духовником Людовика четырнадцатого. Эти письма компрометировали столь высоких особ, что неподкупный судья не мог не поплатиться жизнью за свои разоблачения.

Однажды утром его нашли заколотым собственной шпагой. Иезуиты инсценировали самоубийство, объявив, что несчастный судья, оклеветав министров святой католической церкви, совершил над собой суд, терзаясь угрызениями совести. Между тем багрово красный след на шее свидетельствовал, что смерть произошла от удушения. Шпага проткнула тело, когда судьи уже не было в живых. Ясно было, что преступление совершено по наущению королевского двора и иезуитов.

Вскоре догадка подтвердилась: среди допрошенных католиков нашелся недовольный, который выдал виновных. Его свидетельство имело тем больший вес, что он сам был замешан в деле.

Так как взбудораженное общественное мнение необходимо было во что бы то ни стало успокоить, Карл второй пожертвовал несколькими иезуитами, второстепенными участниками преступления. Они предстали перед судом, были приговорены к смертной казни и повешены.

Тем не менее католики одерживали победы. Они захватили многие приходы, всячески притесняли протестантов, превратились в настоящих хозяев Англии, верных сподвижников своего жестокого и развратного повелителя.

Яков второй, провозглашенный после смерти Карла второго королем, полностью оправдал надежды католиков. Исповедуя самым прилежным образом римскую религию, он стал преследовать пресвитериан с варварством, перед которым меркли жестокости его предшественника. Чтобы засвидетельствовать папе покорность Англии, Шотландии и Ирландии, Яков направил к нему специального посла. Иннокентий одиннадцатый вновь заполучил — правда, ненадолго — три страны, объединенные под одним скипетром. Он надеялся, что протестантство, истреблявшееся с такой яростью, уже не произрастет на этой земле. Победа не только льстила папскому самолюбию, но и приносила значительные доходы. И папа был в восторге. Римская религия, казалось, завоевала прочные позиции в Англии. Страну наводнили священники и монахи. Наглые и дерзкие, они являлись повсюду, словно вступали во владение побежденной страной.

В сущности, так оно и было. Но в конце концов чаша терпения переполнилась, и все некатолические партии объединились против общего врага.

Якова второго изгнали из Английского королевства, а вместе с ним и алчную орду духовных лиц разных званий. Корону передали герцогу Оранскому, ставшему королем Вильгельмом третьем. Папская победа в Англии оказалась мимолетной.

Правда, его утешала Франция, где Людовик четырнадцатый заботливо оберегал католицизм, истребляя гугенотов.

Преследования вылились в массовые избиения, которые по своей жестокости превосходили Варфоломеевскую ночь. Драгуны, отправленные для усмирения еретиков, действовали под руководством миссионеров, ибо католические бандиты заботились о душах своих жертв. Для того чтобы вырвать у гугенотов отречение, применялись самые ужасные пытки.

Наемники и монахи носились по городам и селам, врывались в дома протестантов, грабя имущество, насилуя женщин и девушек. Излюбленным развлечением было сжигание людей, облитых кипящим маслом.

Следуя настояниям своего духовника, Людовик четырнадцатый вознамерился окончательно истребить протестантскую религию и отменил Нантский эдикт, что имело для Франции губительные последствия. Дело в том, что с главными отраслями производства были связаны преимущественно гугеноты. Они эмигрировали целыми толпами, перенося за границу свои предприятия и капиталы. Из за идиотизма набожного короля Франция обнищала.

Более восьмисот тысяч гугенотов эмигрировали и увезли за границу свои ценности. Были изъяты из торговли значительные капиталы, и земли королевства оставались необработанными.

Конечно, папа обратился к Людовику четырнадцатому с горячими поздравлениями, убеждая его и дальше идти по той же стезе. Тогда король распространил свое религиозное рвение на соседние страны. Он предложил савойскому герцогу помочь истребить мирное, трудолюбивое население, виновное лишь в том, что оно не подчинилось папству.

Соединившись с пьемонтскими отрядами, драгуны Людовика четырнадцатого вырезали в горах более двадцати тысяч гугенотов.

Жестокости французского короля снискали ему признательность и благосклонность Иннокентия одиннадцатого. Однако вскоре им суждено было рассориться. Папа захотел уничтожить привилегии, которыми пользовались в Риме иностранные послы.

Большинство государей приняло декрет первосвященника, спесивый же Людовик усмотрел в этом ущемление своего достоинства и потребовал для своих представителей сохранения прежних привилегий.

Когда святой отец отказался, король отправил в Рим отряд в восемьсот человек, приказав занять посольский дворец и силой защищать прежние привилегии. Кроме того, король созвал совет для суда над Иннокентием одиннадцатом.

Но папа вскоре скончался. Он истребил достаточно еретиков, чтобы обеспечить себе тепленькое местечко рядом с известнейшими убийцами, составляющими окружение господа бога.

ПЬЯНСТВО, ВЕРОЛОМСТВО, МОШЕННИЧЕСТВО.

Узнав о смерти Иннокентия одиннадцатого, Людовик четырнадцатый поторопился отправить своему посланнику в Риме распоряжение о раздаче внушительных сумм членам коллегии кардиналов, для того чтобы они выбрали угодного ему папу.

Средство было самое верное. По указанию французского посла большинство голосов было подано за Александра восьмого.

Новый папа великолепно сочетал в себе оба наиболее характерных порока Климента девятого и Климента десятого — он был обжорой и пьяницей. После обильных ужинов его святейшество проводил ночи в попойках, распевая куплеты, которые обычно сочинял сам.

Его незаконный сын и фаворит был возведен в сан кардинала, а к тому же святой отец назначил его суперинтендантом по делам церкви, великим канцлером и авиньонским легатом, обеспечив также богатыми приходами, общий доход которых составлял не менее пятидесяти тысяч экю в год. Папа проявил щедрость и в отношении других членов своей семьи, распределив между ними самые высокие и прибыльные посты.

Иннокентий одиннадцатый оставил казну в блестящем финансовом состоянии: ведь изничтожение еретиков требовало гораздо меньших средств, чем оргии, игры и любовницы. Его преемник быстро опустошил апостольские сундуки. В течение трех недель исключительная забота о племянниках и племянницах исчерпала казну и обременила святой престол огромными долгами.

Есть, пить и одаривать родственников — это было главным занятием его святейшества в течение всего понтификата.

После его смерти французский король вновь позаботился о том, чтобы был избран преданный ему папа. На этот раз было больше претендентов, и это обошлось гораздо дороже: кардиналам роздали пятнадцать миллионов. В то время, когда подданные Людовика четырнадцатого буквально умирали от голода! Несмотря на внушительность суммы, дебаты длились очень долго, и до последнего момента исход выборов был неясен. После шести месяцев борьбы под именем Иннокентия двенадцатого стал папой ставленник Людовика четырнадцатого. Будучи весьма ловким, он сумел использовать влияние отца Лашеза и добился от него отмены всех эдиктов и ордонансов, противоречивших интересам римской курии.

Иннокентий двенадцатый умер вместе со своим веком — в 1700 году.

Незадолго до смерти он не преминул вспомнить о всемирном отпущении грехов.

Юбилей 1700 года дал, как и все предыдущие, великолепный урожай. Золото в огромном количестве потекло из всех христианских стран в хранилища Ватикана. Но самому святому отцу не пришлось воспользоваться плодами этого прибыльного мероприятия.

Через два месяца после его смерти новый папа, Климент одиннадцатый, нашел апостольские сундуки наполненными до отказа — факт, не часто встречавшийся в анналах истории папства.

ПАШИ ЦЕРКВИ.

Вскоре после восшествия Климента одиннадцатого на апостольский трон Рим постигло страшное бедствие. В результате обильных дождей Тибр вышел из берегов, залил поля и погубил посевы. Начался голод: население дошло до того, что питалось травой.

Смертность была огромной. Эпидемии косили людей тысячами. Ко всем несчастьям прибавилось еще землетрясение, которое за пятнадцать минут снесло целые улицы и похоронило множество людей под обломками домов.

Ужас и отчаяние воцарились в городе. Измученное голодом и лихорадкой население взывало к святому престолу. Однако Климент одиннадцатый, как и прежде, садился за стол, вовсе не думая о том, чтобы хоть как то сократить свое меню.

Римляне негодовали еще и потому, что знали, какие огромные богатства хранятся в папской казне благодаря недавнему юбилею, и не могли представить, что эти огромные суммы уже истрачены. Тем не менее папа не раскошелился ни на одно экю для облегчения бедственного положения своего народа. Он ограничился несколькими декретами, которые некоторые историки расценили как весьма мудрые. Не желая оспаривать этой оптимистической оценки, мы все же думаем, что для людей, умирающих с голоду, самый чудесный декрет не стоит мешка хлеба.

Декреты папы освободили от налогов тех граждан, дома которых были разрушены землетрясением. Милосердный отец временно отказывался отнимать добро у бедняков, не имеющих ни гроша! Он также решил отлучить от церкви тех духовных лиц, которые пьянствуют и предаются оргиям, когда Рим терпит бедствия!

Чтобы по достоинству оценить папскую буллу, мы должны отметить, что духовенство всех степеней, и в особенности кардиналы и епископы, обладало в то время огромными средствами; это были единственные люди, которых не затронуло происшедшее.

Будучи более щедрыми, чем папа, они оказывали части населения помощь, притом довольно своеобразную. Под видом благодеяний они бросали голодным жалкие подачки, по дешевке покупали самых красивых девушек и женщин Рима. Мерзкие клирики спекулировали на народных бедствиях — каждый из них устраивал себе настоящий гарем. Девушки и даже дети продавали себя за кусок хлеба.

Предложение намного превышало спрос, и несчастные дрожали от страха, как бы их не отвергли. Матери приводили дочерей, мужья — жен, и беда тем, кто имел несчастье оказаться неугодным: церковные изверги ничего не давали даром.

Климент одиннадцатый не счел нужным прекратить безобразия. Возмущение граждан приняло, однако, такие размеры, что папа стал опасаться восстания: ведь тогда разгневанный народ покарает священников, епископов, кардиналов и, быть может, не пощадит и его самого. И Климент опубликовал буллу, предписывавшую всем представителям римского духовенства вернуть семьям женщин и девушек, которых они содержали в своих дворцах.

Святой отец хотел просто напросто снять с себя ответственность. Ведь не мог же он не знать, что декреты не изменят создавшегося положения, до тех пор пока не будет устранена причина, ставившая красивых римлянок перед альтернативой — проституция или смерть.

Духовенство стало более осмотрительным и прикинулось покорным. Удалось избежать публичного скандала — именно того и хотел первосвященник.

ЦЕРКОВНЫЕ ПАЯЦЫ.

Утверждая, что у него нет денег для помощи потерпевшим, Климент одиннадцатый, возможно, говорил правду. Подобно большинству своих предшественников, папа тратил огромные суммы на своих родственников, а к тому же и не ограничивал себя в удовольствиях.

И все же кажется в высшей степени странным, что неисчислимые богатства, скопившиеся в подвалах Ватикана в результате всемирного юбилея, могли быть мгновенно растрачены. Климент одиннадцатый, хотя и не отличался особым целомудрием, все же не принадлежал к тем, кто разоряется из за женщин.

В то, что апостольская казна быстро опустела, заставляет верить одно обстоятельство: по свидетельству авторитетных историков, кардиналы потребовали во время выборов огромные суммы за свои голоса, не преминув воспользоваться благоприятной ситуацией. И в конце концов они разделили между собой щедрые дары благочестивых христиан. Поэтому вполне вероятно, что на следующий день после своего избрания Климент одиннадцатый располагал весьма скромными средствами, как будто юбилейного праздника вовсе и не было.

Поведение кардиналов подтверждает наше предположение. В то время как любой жизненно необходимый продукт даже для людей среднего достатка являлся недосягаемым предметом роскоши, кардиналы не отказывали себе ни в чем. Если бы населению раздали те деньги, которые тратились на оргии, всем хватило бы хлеба.

Взятки тоже увеличивали доходы кардиналов. Впрочем, вполне возможно, что они вели бы более умеренный образ жизни, если бы не подвернулся новый, экстраординарный источник обогащения.

Совершенно достоверен тот факт, что не прошло и шести лет с восшествия на престол Климента одиннадцатого, как из за отсутствия денег он вынужден был объявить новый юбилей, давший столь же великолепные результаты. Человеческая глупость столь же неисповедима, как и пути господни!

При избрании папы кардиналы обычно преследовали две цели: подороже продать свои голоса и выбрать самого престарелого, больного и дряхлого кандидата, что давало возможность в скором времени возобновить ту же процедуру, сулившую большинству из них новые прибыли, а некоторым и надежду на приобретение тиары.

Клименту одиннадцатому было всего лишь пятьдесят лет, но члены конклава, видимо, сделали для него исключение, поскольку он решился опустошить для них апостольскую казну.

Климент двенадцатый, надо думать, был избран лишь потому, что ему минуло восемьдесят лет, так что можно было ждать его близкой кончины. И хотя его интеллект сильно сдал, он обнаружил чисто церковную смекалку, скрыв недостаток, исключавший, согласно принятым правилам, возможность занимать апостольский трон.

Он был слеп, а его коллеги, кардиналы, даже и не подозревали об этом. Сколько предосторожностей вынужден был предпринимать этот честолюбивый старик, чтобы никто не заметил, что он лишен зрения.

Климент двенадцатый был избран после четырех месяцев закулисных комбинаций и беззастенчивых интриг и торгов. Чтобы кардиналы наконец столковались, потребовалось еще одно непредвиденное обстоятельство.

Место их совещаний подверглось вдруг нашествию… клопов. Их было такое великое множество, что их преосвященства не мог ли с ними справиться. И потому решили не мешкая прекратить дебаты.

Право, можно со всей откровенностью сказать, что Климент двенадцатый обязан клопам своим возвышением.

Но избрание едва не аннулировали. Когда папе предложили подписать акт об избрании, он поставил свою подпись поперек текста, а не под ним. К счастью, единственный посвященный клирик вовремя нашелся и опрокинул чернильницу.

Благодаря его находчивости слепоту Климента двенадцатого не обнаружили. Акт был переписан, но на этот раз слепец позаботился о том, чтобы клирик водил его руку.

Во время понтификата Климента двенадцатого в Париже разыгралась настоящая эпидемия религиозного помешательства.

Воспользовавшись невежеством масс, несколько священников распространили слух о том, будто на могилах некоторых клириков совершаются чудеса. Среди этих святых покойников фигурировал один дьякон.

Так как этот дьякон пользовался популярностью, священники построили для него великолепный мавзолей. Они утверждали, что больные, приходившие сюда молиться и оставлявшие здесь свои дары (обстоятельство весьма существенное!), получали исцеление. Ужасающие язвы исчезали как по волшебству (никто из верующих, разумеется, не подозревал, что эти язвы были лишь бутафорией). Авторитет святого исцелителя возрос неимоверно.

Число паломников так возросло, что во избежание столпотворения пришлось сделать двенадцать входов в ограде кладбища. Для того чтобы попасть на могилу, нужно было дожидаться несколько часов. Правда, спектакль, длившийся без перерыва даже ночью, с лихвой вознаграждал за все тяготы. «За специальной оградой, куда посетители допускались лишь за деньги, — говорил Лашатр, — бегали, прыгали, плясали полунагие мужчины и женщины. В конвульсиях они падали ниц, продолжая трястись с такой силой, что было непостижимо, как они выдерживают это. Сотни людей катались по земле, извиваясь самым непристойным образом. В то время священники пользовались таким огромным влиянием, что, несмотря на разнузданную свистопляску вокруг кладбищенского мавзолея, власти долго смотрели на это сквозь пальцы».

В конце концов сцены религиозного помешательства стали настолько непристойными, что гражданские власти были вынуждены закрыть кладбище. Наутро на воротах появилась эпиграмма, написанная каким то набожным балагуром:

Король отныне запретил, Чтоб чудеса здесь бог творил.

Однако священники не угомонились. Они перенесли свои представления в другие места, число которых возрастало, по мере того как у трясунов появлялись новые приверженцы.

Вскоре, пишет Лашатр, насчитывалось до восьмисот чудотворцев, или одержимых, которые устраивали самые непристойные спектакли. Главные роли в этих религиозных сатурналиях исполняли женщины и девушки. Они особенно изощрялись в акробатических упражнениях. Некоторые, подражая восточным фокусникам, вертелись на носках с такой скоростью, что у зрителей начинала кружиться голова. Другие извивались всем телом, сопровождая свои движения бряцанием погремушек. Третьи подзывали присутствующих, приказывая раздевать себя донага, после чего требовали коленопреклонения и оказания помощи. При этом помощь нередко носила весьма странный характер.

Придя в полное исступление, трясуны ложились вслед за этим наземь, приказывая послушникам прыгать на их животе, мять их ногами, как это делают при выжимании виноградного сока. Иногда они заставляли тянуть себя за руки и за ноги, требуя чуть ли не четвертования; в других случаях просили пытать дыбою, выкручивать груди щипцами, пронзать язык саблей.

Были и такие, которых священники прибивали к крестам и били палками по голове, по груди, по животу. Некоторые получали от шести до восьми тысяч ударов в день.

Молодые девушки ходили вниз головой на руках, распевая песни и нимало не заботясь о благопристойности. Затем они выпрямлялись, вспрыгивали священникам на плечи, увлекали на постель, обнимали, а затем сбрасывали на землю.

В то время как священники поддерживали религиозное безумие, славная плеяда энциклопедистов объявила войну церкви и нанесла ей удар, от которого она уже никогда не оправилась.

Бессмертный Вольтер бросил в лицо теократическому миру воинственный клич: «Раздавите гадину!» Вместе с ним боролись за освобождение человеческого разума Руссо, Монтескье, Даламбер. Немало прославленных ученых, опровергая библейские сказки, шли по пути Галилея. Разгоралась битва между наукой и религиозными предрассудками, между справедливостью и тиранией священников.

ПОТРЕВОЖЕННЫЙ СВЯТОЙ.

Среди трюков, к которым прибегали папы, чтобы заставить раскошелиться верующих, один никогда не обманывал их надежд. Мы имеем в виду канонизацию тех или иных покойников. Эта церемония всегда служила поводом для самого беззастенчивого обирания, и каждый раз приносила папам значительную сумму, из которой только часть шла на церковные нужды. Объявить святым монаха своей обители было делом весьма прибыльным: каждая кость творила чудеса, и скелет канонизированного становился источником обильных и постоянных доходов.

Естественно, что монастыри, желавшие обзавестись собственными святыми, должны были хорошенько заплатить папе за канонизацию.

Но как бы ни были велики суммы, монастыри никогда не торговались, ибо знали, что о лучшем помещении своих средств и мечтать не приходится. Святой отец ведет себя с ними как жулик, думали монахи, но верующие стократно вернут нам то, что он у нас забирает. Климент двенадцатый сфабриковал с полдюжины святых. Канонизация Винцента де Поля встретила во Франции явное неодобрение. Обычно страны считали для себя большой честью, когда их соотечественник обретал венец святого. Однако основателя ордена миссионеров (которому впоследствии священники создали репутацию благодетеля) современники ненавидели за его жестокость. Своей посмертной славой Винцент де Поль обязан кровавому усердию по отношению к врагам папства. С возмутительным цинизмом признает это Климент двенадцатый в своей булле: «Именно за то, что Винцент де Поль никогда не переставал побуждать короля, королеву и министров преследовать подданных, противившихся римской церкви, мы причисляем его к лику святых, для того чтобы вознаградить за истребление тех, кто, подобно янсенистам, упорствовал в своих заблуждениях… Мы возводим его в ряды небесного воинства, ибо хотя верно, что церковь сама отказывается проливать кровь, то все же следует сказать, что она опирается на содействие светской власти и никогда не устанет обращаться к помощи королей для принуждения еретиков под страхом казни и пыток принимать духовные лекарства».

На смертном одре, в 1659 году, Винцент де Поль доверил одному из своих друзей, главе семьи д'Арженсон, запечатанный пакет, который надлежало вскрыть через сто лет после его смерти, что и проделал по истечении положенного срока правнук душеприказчика М. Польни в присутствии Людовика пятнадцатого и нескольких других лиц. Там оказалось нечто вроде исповеди, в которой автор заявлял, что он только внешне принадлежал к католической церкви, а на самом деле в течение всей жизни разделял доктрины социнианизма. По его словам, он хотел сохранить свою истинную веру в тайне в течение ста лет, так как был уверен, что к этому времени заблуждения христианства будут вытеснены истинным социнианизмом.

Из всех еретических заблуждений той эпохи то, которое связано с именем Социн, было самым оппозиционным по отношению к католической религии.

Оно отвергало божественность Христа, равно как и существование святого духа.

Социниане не верили в шестидневное сотворение мира, объясняли его возникновение трансформацией материи, послушной всемогущей воле, называемой ими богом. Они отвергали догму искупления грехов, придавали вере второстепенное значение, считая, что человека надлежит судить только по его делам. Согласно их учению последнее раскаяние не имеет искупительного значения. Они не верили в первородный грех, отрицали, что смерть есть последствие непослушания Адама и Евы, утверждая, что это обязательная дань, которую каждое живое существо рано или поздно должно заплатить природе.

Признавая вместе с христианами бессмертие души, они отвергали догмат вечных мук.

Они говорили, что бог — абсолютная справедливость и что он может наложить только такую кару, которая соответствует совершенной ошибке.

Даже этот неполный обзор дает представление о расхождениях социнианизма с католической религией. Таким образом, Винцент де Поль яростно преследовал врагов папизма, а в душе презирал ту веру и обряды, жестоким поборником которых он являлся. Отрицая божественность Иисуса Христа, он истреблял тех, кто оспаривал у представителей этого Христа претензии на непогрешимость. В самом деле, Винцент де Поль вполне достоин фигурировать в обществе почетных бандитов, канонизированных церковью.

Еще предшественник Климента двенадцатого пытался причислить к лику святых этого кровавого мошенника, однако, натолкнувшись на энергичный протест во Франции, не посмел осуществить своего проекта. Буллу, которую мы цитировали, соотечественники Винцента де Поля встретили ничуть не лучше. Но в конце концов Людовик пятнадцатый подверг преследованиям противников Винцента де Поля, и тот окончательно был причислен к лику святых.

МЯТЕЖ СУТАН.

После Климента двенадцатого на папский престол взошел кардинал Ламбертини, слывший остроумным балагуром. Во всяком случае, он был сообразительным человеком, хорошо знавшим, чего стоит религия, в которой он видел прибыльное ремесло. Иными словами, для него не было существенной разницы между сатаной и обычным пугалом.

Он получил основательное и разностороннее образование, но явно отдавал предпочтение поэтам перед учеными и писателями историками. Однако это не помешало ему заниматься скучными богословскими исследованиями, и уж конечно ради честолюбия, а не для удовольствия сочинил он шестнадцать томов, посвященных этим унылым темам. Он уже давно подумывал о приобретении высшего духовного сана и, преодолевая отвращение, кинулся очертя голову в глубины церковной юриспруденции.

«Меня упрекают, — говорил он, — что я слишком часто общаюсь с Тассо, Данте и Ариосто. Но разве не известно, что чтение этих авторов является для меня сладостным напитком, помогающим мне переварить грубую пищу тупых церковных кулинаров? Эти поэты восхищают меня своим блестящим искусством, и только с их помощью я могу одолеть религиозные нелепости». Ламбертини любил светскую жизнь.

Его веселый нрав, остроумные беседы, частенько приправленные гривуазными шуточками, привлекли к нему блистательную и беспутную римскую аристократию. Он не отличался слишком строгой моралью, и нередко светские победы приводили его в будуары прекрасных патрицианок.

При Клименте двенадцатом Ламбертини счел необходимым подготовиться к выдвижению своей кандидатуры и круто изменил образ жизни. Не отказываясь от галантных похождений, он стал всячески избегать шума, окутал свои приключения тайной, больше не показывался в веселом обществе старых друзей. Казалось, он укротил свой неугомонный нрав. На самом же деле все оставалось по прежнему, соблюдались только внешние приличия. Церковные сановники благоволят даже к самым распутным подчиненным, если те умеют скрывать свои грешки. Огласка скандала — вот грех, который карается со всей строгостью.

Тактика Ламбертини, конечно, не могла обмануть кардиналов, имевших большой опыт в делах подобного рода. А если бы ему и удалось ввести их в заблуждение, то это вовсе не увеличило бы его шансов на успех. Коллегия кардиналов и не стремилась ставить во главе церкви человека сурового: ведь он неминуемо обрушился бы на нравы высшего духовенства.

Через несколько месяцев, видя, что кардиналы утомлены нескончаемыми дебатами, Ламбертини обратился к ним с речью, которую закончил следующими словами:

«Если вы желаете иметь первосвященником святого — возьмите Готти, если хотите ловкого политика — выбирайте Альдобрандини, если же предпочитаете хорошего человека — берите меня».

Кардиналы рассмеялись и проголосовали за шутника, провозгласив его папой под именем Бенедикта четырнадцатого.

В первые годы своего понтификата он проявил себя весьма терпимым в вопросах религии. Это было вполне естественно: ведь он считал, что догмы католицизма абсурдны и вера в них заставляет краснеть всякого разумного и образованного человека.

Однако его либерализма и мудрости хватило ненадолго, и он вскоре стал послушным орудием иезуитов. Один из главных членов фанатического сообщества, парижский архиепископ Кристоф де Бомон, решил во что бы то ни стало, идя по стопам знаменитого святого Доминика, прославить свое имя грандиозным уничтожением иноверцев. Его не устраивало истребление нескольких еретиков: он мечтал о колоссальных избиениях, о бесчисленных кострах, о реках крови.

Сговорившись с несколькими самыми влиятельными коллегами, Бомон задумал восстановить во Франции трибуналы инквизиции. Но он был слишком осторожен, чтобы действовать поспешно, поэтому ограничился пока представлением папе нового закона, направленного против янсенистов, мотивируя это тем, что успехи секты требуют применения более строгих мер. Бенедикт четырнадцатый одобрил предложения архиепископа, но парламент отказался санкционировать репрессии, которых требовал жестокий прелат. Тогда иезуиты обвинили членов парламента в том, что они потворствуют ереси. Людовик пятнадцатый, занятый больше своими любовницами, чем делами государства, не пресек вовремя разгоравшийся конфликт. Кристоф де Бомон, увидев, что король бездействует, приободрился и начал преследовать и другие секты.

Светская власть уже не могла защитить от иезуитов тех граждан, которые отказались подчиняться требованиям церкви. За мужественное сопротивление тирании многие поплатились своим состоянием и даже жизнью. Безжалостные священники преследовали их до самой смерти.

Королевская фаворитка, красавица маркиза Помпадур, ранее одобрявшая идеи энциклопедистов, внезапно стала действовать заодно с иезуитами. Благодаря поддержке этой женщины, являвшейся фактической правительницей Франции, последователи Лойолы безнаказанно подрывали авторитет светской власти.

Каждый, выбривавший тонзуру, гордился своим непослушанием властям.

Наконец парламенту надоело метать впустую указы против священников, и он решил действовать против главного подстрекателя — парижского архиепископа.

Это произошло при следующих обстоятельствах: "Фанатичный священник отказался причащать монахиню монастыря Святой Агаты — сестру Перепетую, — сообщает историк Лашатр. — Тогда парламент призвал к ответу фанатика. Тот прислал вместо себя своего викария, который заявил, что священник действовал по особому распоряжению Кристофа де Бомона, архиепископа Парижа.

Тотчас же к епископскому дворцу была направлена депутация, чтобы заставить прелата причастить больную. Его преосвященство нагло ответил, что он отвечает только перед папой, считает себя обязанным объяснять мотивы своего поведения только королю и не унизится до того, чтобы отвечать проходимцам, якобы представляющим народ.

Парламент привлек архиепископа к суду, собрал для разбирательства пэров и наложил арест на его доходы. Маркиза Помпадур, при содействии королевского совета отменила это решение и запретила созывать пэров. Члены парламента продолжали настаивать на созыве пэров. Но Людовик пятнадцатый запретил созыв, пригрозив советникам приказом об аресте, и отдал распоряжение изъять из монастыря монахиню — невольную причину конфликта.

Остается добавить, что бедную умирающую отправили в тюрьму".

Варварский акт возмутил всех членов парламента. Один из достойнейших ораторов почтенного собрания имел мужество в соответствующих выражениях заклеймить распоряжение об аресте и склонил всех советников тут же, на заседании, составить энергичный протест против преступной благосклонности короля к Помпадур и иезуитам. Людовик пятнадцатый отказался принять делегатов, уполномоченных вручить ему послание парламента. Тогда палаты решили не прекращать заседаний, до тех пор пока монарх не примет их требования во внимание. Иезуиты умело сыграли на королевском самолюбии, и он приказал арестовать судей. Одних он бросил в тюрьмы, других сослал в отдаленные города. Опьяненные успехом священники стали смотреть на Париж как на завоеванную ими территорию. Их злоупотребления привели к возмущению всех слоев населения, и Людовик пятнадцатый, испугавшись последствий, вернул сосланных и освободил арестованных.

Взбешенные таким оборотом дела иезуиты выбивались из сил, чтобы вернуть былое влияние.

По их инициативе несколько епископов направили Людовику пятнадцатому докладную записку, где доказывали, что король подвергает свой престиж большой опасности, становясь на сторону философов, против учеников Лойолы. Деспотизм, жестокость и нетерпимость духовенства обнаруживаются в этом шедевре, который мы воспроизводим совершенно дословно: "Государь! Настоятельный долг побуждает нас припасть к подножию трона, чтобы предупредить Вас о том, что густой дым, о котором говорится в священных книгах, поднимающийся из бездны и затемняющий солнце, грозит распространиться по всему королевству. Знайте, что королевская власть несовместима со свободой, которой требуют французы, со свободой слова и печати. Знайте, что в интересах королей поддерживать обскурантизм и препятствовать дерзким умам рассуждать о происхождении культов и власти. Не забывайте, что трон и алтарь неразделимы, что короли не в состоянии разумно пользоваться своей властью без содействия священников, и было бы величайшей неосмотрительностью выступать против них, на стороне народа.

Остерегайтесь, как бы люди, подстрекаемые философами, не приучились смотреть на тех, кто ими управляет, как на узурпаторов, ибо тогда монархия погибнет.

Заносчивые авторы восстают против бога, философы низвергают сначала храм Христа, чтобы потом сокрушить трон Цезаря. Предупредите эти убийственные действия, посадите в темницы опасных писателей, заткните рты издателям и тем, кто в прессе содействует распространению пагубных идей, проникающих во все поры общества и развращающих народ.

Истребите, государь, гнусных апостолов свободы, заставьте их замолчать под страхом невыносимых пыток и ужасных казней!" Людовик пятнадцатый ответил на это послание весьма неопределенно, что вовсе не удовлетворило епископов. Тогда они написали папе, который, без колебаний признав их правоту, опубликовал весьма гневную буллу, направленную против либеральных идей и их пропагандистов.

Булла абсолютно противоречила принципам Бенедикта четырнадцатого. Сей безбожник поистине превратился в рекордсмена религиозной нетерпимости. Впрочем, разве вероломство не присуще его профессии?

Король был склонен не подчиниться даже распоряжениям папы, и вовсе не из справедливости, а из страха перед смутой в своем добром Париже. Только крайняя нужда в деньгах вынудила его предоставить священникам все привилегии и льготы, которых они требовали.

Королю дорого обходились любовницы и придворная роскошь. Парламент решительно отказался вводить новые налоги, объяснив монарху, что народ бедствует. Но «возлюбленный» Людовик не пожелал принимать во внимание столь ничтожные соображения: он нуждался в золоте, и пусть его подданные подыхают с голоду.

Тогда духовенство предложило ему деньги — разумеется, на известных условиях.

Король принял их без всяких возражений. И иезуиты вновь обрели могущество во Франции.

Это не помешало им организовать на «возлюбленного» Людовика покушения.

Вот вам благодарность добрых отцов! Именно после уступок глупейшего монарха и произошло покушение Дамьена, фанатичного исполнителя зловещих планов иезуитов, намеревавшихся возвести на трон дофина, безраздельно преданного их ордену. На допросах Дамьен всячески старался возбудить подозрения против наиболее влиятельных членов парламента. Иезуиты хотели одним ударом убить двух зайцев: запутать судей и общественное мнение и возложить моральную ответственность за преступление на философов. Однако абсурдность обвинений была столь очевидной, что они никого не обманули. План иезуитов окончательно провалился, и король, поняв, с кем он имеет дело, стал искать сближения с парламентом, восстановив все отнятые у него прежде права.

Даже папа, к которому иезуиты обратились за ходатайством, воздержался от вмешательства, не желая себя компрометировать. Больше того, он издал буллу, в которой уполномочивал премьер министра Португалии по своему усмотрению пересмотреть привилегии, данные иезуитам в этом королевстве. Эта булла была последним актом Бенедикта четырнадцатого, скончавшегося в 1758 году в возрасте восьмидесяти трех лет.

ИЕЗУИТ, СОЖЖЕННЫЙ ДОМИНИКАНЦАМИ.

Кардинал Карло Роццонико стал преемником Бенедикта четырнадцатого, приняв имя Климента тринадцатого. Ожидая результатов выборов, он счел нужным разыграть комедию. Отбросив папские облачения, которые ему предстояло надеть на себя, и воздев руки к небу, он разразился рыданиями, способными вызвать лишь смех.

«Нет! — воскликнул он. — Я не достоин такой чести! Зачем вы отдали мне свои голоса? Бог свидетель, я не хотел этого!» Так он вопил до тех пор, пока какой то разозлившийся кардинал не предложил своим коллегам отказаться от кандидатуры Роццонико.

«Оставим этого крикуна, — сказал он, — раз он отказывается стать папой, нам остается лишь выбрать другого». При этих словах Роццонико вскочил и сразу же переменил тон:

«Нет, бога ради, я согласен!» И проворно нацепил на себя драгоценную мишуру, символ его нового сана.

Едва вступив на престол, он проявил живейшую симпатию к иезуитам и открыто заявил, что будет защищать их против всех врагов, ибо ему ненавистны либеральные идеи.

Португальские иезуиты, воспользовавшись расположением папы, стали добиваться отмены буллы Бенедикта четырнадцатого. Они и раньше пытались всячески противодействовать ей но спровоцированные ими в разных частях страны беспорядки были быстро подавлены и привели лишь к закрытию их коллежей. Тогда они решили убить короля и избавиться от ненавистного им правительства.

Среди членов их общества был невежественный фанатик Габриэль Малагрида, утверждавший, что находится в непосредственном контакте с Иисусом Христом и с пресвятой девой. Каково же было умственное развитие государей и их придворных, если они всерьез верили в эти нелепые бредни! Иезуита принимали в самых аристократических домах. Его поклонницей была, в частности, маркиза, муж которой, занимавший раньше очень высокое положение, впал в немилость. По этой причине маркиза возненавидела короля Жозе первого. Иезуиты воспользовались ситуацией и дали соответствующие инструкции ее духовнику. Добрый Малагрида точно выполнил поручение своих шефов, внушив маркизе, что убийство короля — святое дело, и обещав полное прощение всех грехов.

Вдохновленная возможностью искупить грехи и в то же время отомстить королю, маркиза подыскала сообщников. Несколько дворян, в том числе и ее муж, подкупили профессиональных бандитов и стали ждать благоприятного случая. Он вскоре представился.

Однажды, когда король отправился на любовное свидание, заговорщики устроили засаду. План был разработан превосходно и провалился из за непредвиденного обстоятельства. Первый выстрел не достиг цели, следующие две пули попали в королевскую карету, лишь слегка задев сидевшего в ней короля. И тогда, вместо того чтобы продолжать путь, как предполагали убийцы, король приказал кучеру повернуть обратно.

Назавтра участники заговора были арестованы. Их приговорили к смертной казни и обезглавили (за исключением маркизы, которую заперли в монастырь). Что касается иезуитов, то судьи категорически отказались вести процесс. Несмотря на их очевидную виновность, набожные судьи заявили, что преступление, совершенное священниками, не входит в их компетенцию. Обвиняемые, в свою очередь, обратились к папе. Ожидая его решения, Жозе первого продолжал держать троих иезуитов в тюрьме, а от остальных отделался, погрузив на суда и отправив в Италию. Декрет об изгнании осуждал их как мятежников и изменников, посягнувших на особу короля, на государственную власть и на общественное спокойствие.

Узнав о том, что трое его добрых друзей находятся под замком, а все остальные члены общества высланы из Португалии, Климент тринадцатый поспешил написать королю высокомерное и грубое письмо, приказав освободить узников, возвратить остальных иезуитов из ссылки и вернуть им все права и привилегии. Заявив, что он не может понять, как монарх осмелился поднять руку на благочестивых отцов, папа пригрозил самой суровой карой, если его приказания немедленно не будут выполнены.

Наглость святого отца вынудила Жозе первого открыто порвать с Римом. Он, правда, не осмелился затронуть привилегий духовенства и отдать под суд заговорщиков иезуитов, но все же нашел средство избавиться от Малагриды, которого считал наиболее виновным в покушении: он передал фанатика заклятым врагам иезуитов — доминиканцам. Доминиканцы ненавидели иезуитов с давних времен, как самых сильных своих конкурентов, и король мог быть уверен, что с Малагридой поступят так же, как если бы он оказался в руках профессионального палача. Несчастный и в самом деле был сожжен заживо, как еретик и лжепророк.

Вот еще один трогательный пример кротости служителей церкви.

ПОРАЖЕНИЕ ИЕЗУИТОВ.

Климент тринадцатый возложил на себя тяжелое бремя, защищая иезуитов. В дальнейшем он пожалел об этом, но было слишком поздно. После того как ученики Лойолы были изгнаны из Португалии, их французские собратья продолжали свою преступную деятельность, тем самым дав парламенту все основания принять против них те строгие меры, на которых настаивало общественное мнение…

Иезуиты отправили на остров Мартинику отца Лавалетта, считавшегося умным человеком и дельным коммерсантом. В колониях миссионерская деятельность и религиозная пропаганда служили лишь предлогом: настоящей целью были крупные барыши от торговли экзотическими товарами, тем более выгодной, что иезуиты без всяких угрызений совести заставляли туземцев работать за единственное вознаграждение — обещание райского блаженства. На самом же деле под видом миссий всюду возникли торговые предприятия. Так называемые апостолы были попросту торгашами. Они приносили с собой католицизм, догмы, а взамен их вывозили сахар, кофе и так далее Назначенный начальником иезуитской организации на Мартинике, Лавалетт добился неограниченного кредита в одном из самых влиятельных банков Лиона. Французский священник отец Форестье договорился с банкирами относительно оплаты всех векселей Лавалетта при устной гарантии общества Иисуса. Конечно, было бы более правильным заключить письменный договор, но служители церкви не могут запятнать себя, открыто занимаясь финансовыми операциями, — это было бы скандально! Однако банкиры им доверяли. В течение какого то времени они предоставляли достаточно большие суммы, которые им пунктуально возмещались то наличными деньгами, то в виде товаров, отправленных отцом Лавалеттом. Дело дошло до того, что банкиры ссудили сумму свыше двух миллионов франков. Получив с Мартиники уведомление, что к ним направлено несколько судов, груженных ценными товарами, стоимость которых превышала долг, банкиры ни о чем не беспокоились. Они ничуть не встревожились и тогда, когда получили письмо, извещавшее, что суда захвачены англичанами. Чем они рисковали — ведь у них была гарантия богатейшего общества!

Банкиры обратились к генералу иезуитов, чтобы получить по векселям. И услышали в ответ, что по статуту ордена высшие начальники освобождают своих подчиненных от обязательств, если их выполнение влечет за собой ущерб для общества.

В ответ на все доводы злосчастных банкиров иезуиты продолжали настаивать на своем праве обманывать наивных людей, доверившихся их слову.

Один из банкиров решил съездить в Париж и искать помощи у высших иезуитских сановников. Но те остались глухи к его призывам. Тогда он попробовал разжалобить их, описав нищету и бесчестие, которые грозят ему и его компаньонам, так как банкирский дом не мог выдержать потери двух миллионов.

«Мы не переживем катастрофы, — сказал он, — и вы будете причиной нашего самоубийства».

Богобоязненные иезуиты хладнокровно ответили, что они «отслужат мессы за упокой их душ».

В результате банкиры объявили себя несостоятельными, предоставив все свое имущество кредиторам. Но, информированные о причинах краха, кредиторы решили сообща призвать к ответу отца Лавалетта.

Иезуит, в свою очередь, тут же получил от своих начальников указание объявить себя банкротом. Но трюк не удался. Было возбуждено судебное дело против всего общества в целом и передано в парижский парламент.

Иезуиты отлично знали о неподкупности своих судей. Но они полагали, что достаточно спрятаться за статуты общества, чтобы опровергнуть какую бы то ни было солидарность со своим агентом на Мартинике.

Им было предъявлено обвинение в ложном банкротстве и в преднамеренном мошенничестве отца Лавалетта с целью разорения кредиторов. Иезуитская организация на Мартинике владела огромными землями, движимым имуществом и денежными ценностями, стоимость которых во много раз превосходила сумму, которую следовало возместить банкирам за оплаченные ими векселя. В этой ситуации банкротство Лавалетта означало явную симуляцию, чего не захотели признать привлеченные к суду иезуиты.

Они ограничились в своей защите ссылкой на статьи статута, согласно которым деньги, индивидуально заработанные членом ордена, принадлежат обществу, тогда как общество всегда вправе отнести за личный счет операции, приводящие к материальному ущербу.

Опираясь на это чудовищное утверждение, ученики Лойолы имели неосторожность вручить судьям свои тайные статуты.

Ввиду того что для рассмотрения их требовалось длительное время, парламент начал с того, что расценил общество как единую организацию, подчиненную одному генералу, и вынес решение об оплате обществом векселей, выданных отцом Лавалеттом.

Иезуитские главари слишком поздно поняли, как усложнили свое положение.

Чтобы хоть как нибудь смягчить последствия роковой ошибки, они торопились удовлетворить решение суда, а затем потребовали возвращения компрометирующих их документов.

Но из за чудовищных статутов поднялся такой шум и общественное мнение было настолько взбудоражено, что парламент уже не мог замять дело. Он наотрез отказался удовлетворить притязания последователей Лойолы, против которых росло народное возмущение.

Все классы общества требовали их изгнания. Иезуиты были вынуждены признать, что переоценили свое могущество, полагая, что могут открыто и безнаказанно заниматься гнусными делами. Тогда они обратились к нунцию Климента тринадцатого.

По их требованию был создан совет из тридцати епископов, которому было поручено параллельно с парламентом вести расследование. Само собой разумеется, что прелаты нашли конституцию иезуитов безупречной и постановили прекратить дело.

Но в конце концов парижский парламент вынес превосходно мотивированное решение, которое по праву можно считать своего рода шедевром.

Оно давало краткую историю общества иезуитов со времени его основания и содержало перечень декретов, изданных во Франции как в поддержку иезуитов, так и против них. Декреты в их пользу приводились для того, чтобы показать, что иезуиты никогда не выполняли своих обязательств и во все времена возбуждали справедливые серьезные нарекания.

Специально рассматривались основные труды благочестивых отцов, где поощрялись стяжательство, богохульство, колдовство, астрология, лжесвидетельство, прелюбодеяние, содомия, воровство, убийство, в том числе убийство монарха.

Приводился список королей, князей, епископов и пап, убитых последователями Игнатия Лойолы.

В итоге теория и практика иезуитов расценивались как «подрывающие все принципы религии и чести, оскорбляющие христианскую мораль, посягающие на права народов и неприкосновенность королевских особ». «Вследствие этого институт иезуитов должен быть безоговорочно запрещен на территории всего королевства, королевским подданным навсегда запрещается содействовать или просить о восстановлении общества, так же как посещать коллежи, пансионы, семинары и конгрегации гнусных священнослужителей. Последователям Игнатия Лойолы предлагается покинуть все школы, монастыри, учреждения, под чьим бы руководством они ни находились, уединиться в любом месте страны, где надлежит проживать на обычных условиях, с запретом селиться вместе, подчиняться власти своего генерала и носить одежду священнослужителей».

Решение парламента дало возможность папе вновь продемонстрировать свои симпатии к иезуитам. Он очень резко протестовал против их осуждения, заявив, что «все запрещения, указы, распоряжения и заявления светских властей Французского королевства, направленные на уничтожение общества Иисуса, должны рассматриваться как недействительные, лишенные силы и незаконные, и никто не обязан их придерживаться, даже те, кто дал соответствующую присягу».

Людовик пятнадцатый нехотя, но все же утвердил решение парламента. Правда, затем он предложил святому отцу восстановить во Франции иезуитскую конгрегацию при единственном условии — изменить в статутах ордена статьи, касающиеся цареубийства. Он был согласен защищать иезуитские мерзости, лишь бы самому не стать жертвой сынов Лойолы.

Климент тринадцатый резко оттолкнул протянутую ему руку. «Да будут они тем, что есть, или не будут вовсе!» — ответил он.

Отношения между французским королем и римским двором обострились.

После скоропостижной смерти фаворитки короля маркизы де Помпадур иезуиты опять стали плести интриги. Им удалось добиться созыва собрания епископов для принятия решений о прекращении раздоров между светской властью и церковными авторитетами.

Они разразились анафемами против основных философских работ, среди которых были «Энциклопедия», «Словарь» Бейля, «Об уме» Гельвеция, «Эмиль», «Общественный договор», «Письма с горы» Жан Жака Руссо, «Опыт о нравах», «Философский словарь»,

«Философия истории» и «Восточный деспотизм» Вольтера.

Войдя во вкус, епископы объявили, что только церковь имеет право обучать детей.

В те времена они еще молчали о знаменитых правах отцов семейств, которыми так кичатся сегодня добрые клерикалы. Далее они приняли еще несколько решений, основанных на том же принципе — примате католической церкви.

Парламент отменил решения ассамблеи прелатов. Тогда клирики обратились к королю, который аннулировал судебный указ. Легко воспламенявшийся Людовик пятнадцатый на мгновение проникся раскаянием и в этом настроении был готов пойти на всевозможные уступки церкви. Но победа, одержанная духовенством, превратилась скоро в их поражение. Король вдруг увлекся некой мадемуазель де Роман; ее прекрасные глазки рассеяли мрачные мысли монарха и заставили позабыть про иезуитов, епископов, папу — словом, про все, что не интересовало его новую любовницу.

Парламент сумел воспользоваться ситуацией и в конце концов добился запрещения ордена. Иезуиты, ранее уже высланные из Парижа, были теперь вообще изгнаны из Франции. Они нашли приют во владениях святого отца. Тогда то Клименту тринадцатому и пришлось пожалеть о своей чрезмерной доброте по отношению к иезуитам и о том, что он так рьяно защищал их от нападок.

Португалия, Испания и Франция избавились от благочестивых отцов, которые, естественно, бросились к своему высокому покровителю.

Орда иезуитов наводнила Италию, что причинило папе немало тревог. Он с горечью наблюдал за тем, как доходы с его земель стекаются в руки сынов Лойолы.

Опасаясь полного разорения, он был вынужден прибегнуть к радикальной мере — выдворить иезуитов из своих владений. Но папа был достаточно тонким политиком и прекрасно знал, как опасно приводить в ярость членов всемогущего сообщества.

Поэтому, отдавая распоряжение о выезде, он обещал иезуитам свое покровительство в тех странах, где они захотят обосноваться. Он опубликовал буллу, заранее отлучавшую от церкви тех монархов, которые откажут благочестивым отцам в убежище и в прежних привилегиях. Но папские громы и молнии уже никого не устрашали и не помогли иезуитам.

КЛИМЕНТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ.

После смерти Климента тринадцатого папой стал Антонио Ганганелли, принявший имя Климента четырнадцатого. Он был сыном врача, получил образование у иезуитов, но принадлежал к ордену францисканцев.

Он не принимал участия в церковных распрях при Клименте тринадцатом, так как неодобрительно относился к иезуитам, которым тот покровительствовал. Вступив на престол и ознакомившись с решениями правительств, изгнавших иезуитов, он в 1773 году издал указ, уничтожавший ненавистный орден. В результате Рим помирился со всеми католическими государствами Европы. Климент четырнадцатый был уверен, что иезуиты расправятся с ним. Так оно и вышло: вскоре после этого знаменитого указа он скончался. Современники не сомневались в том, что папу отравили.

ПИЙ ШЕСТОЙ И ЕГО СЕМЬЯ.

После довольно длительных дебатов на римский престол был избран Пий шестой. Он происходил из графского рода и в отличие от своего предшественника питал самые горячие симпатии к иезуитам (поэтому он занимал высокую должность министра двора при Клименте тринадцатом). Мракобес, он, однако, не мог не считаться с требованиями времени. Для его понтификата характерны постоянные колебания и полумеры как в светской, так и в церковной политике.

Что же касается его частной жизни, то здесь он полностью восстановил славные традиции многих своих предшественников. Оба его незаконнорожденных сына были осыпаны милостями.

Сыну Людовику он пожаловал графский титул и предоставил неограниченное право черпать деньги из апостольской казны. Это дало возможность Людовику, склонному к коммерческой деятельности, пуститься в грандиозные спекуляции зерном.

Прекрасная деятельность для сына святого отца!

Впрочем, еще неизвестно, кому отдать предпочтение в этой прелестной семейке. В семейных развлечениях принимали участие папа, его сестра, бывшая одновременно и его любовницей, их сыновья (они же и фавориты!) и девица замечательной красоты, приходившаяся Пию дочерью. Ее мать состояла с ним в любовной связи, когда он еще был кардиналом.

Не испытывая ревности, все они сожительствовали, меняя партнеров, словно вальсируя на балу, Пию шестому даже пришла в голову счастливая мысль соединить законным браком своего возлюбленного со своей любовницей, то есть поженить брата с сестрой, ибо сам был отцом обоих.

Новобрачные были осыпаны папскими милостями и подарками. Несколько ранее папа пожаловал молодому человеку титул герцога де Браччи.

В качестве свадебного дара святой отец преподнес драгоценный ларец, содержавший десять тысяч золотых дублонов, четки, бриллианты невероятной ценности, коллекцию медалей, украшенных драгоценными камнями. Кроме того, он подарил ему земли, дворцы, изумительное столовое серебро, конфискованное у сеньоров и прелатов, впавших в немилость.

В доказательство своей преданности первосвященнику многочисленные кардиналы, епископы, аристократы и апостольские чиновники сочли себя обязанными выразить герцогу и герцогине де Браччи чувства почтительной симпатии и презентовать множество богатых даров. Несколько залов Ватикана были переполнены ими.

Пий шестой к тому же решил воскресить старинную папскую традицию и привлечь к участию в столь знаменательном событии иностранные королевства.

Как раз в это время разрешились от бремени принцесса Астурии и французская королева. Обоим королевским отпрыскам он послал от своего имени и от имени своей племянницы священные пеленки. Несмотря на этот святой дар, одному из младенцев предстояло лишиться трона, на который ему по праву рождения надлежало взойти.

В обмен на свою не слишком дорогостоящую посылку корыстный папа надеялся получить богатые подарки для своих обожаемых детей. И действительно, версальский и мадридский дворы поспешили изъявить признательность за любезность первосвященника, и на молодых супругов посыпались деньги и драгоценности.

Как и в былые времена, Ватикан каждую ночь превращался в вертеп. В оргиях кроме первосвященника, его дочери и двух сыновей принимали участие смазливые пажи, дамы, куртизанки, прелаты, высокие должностные лица и… поварята. Привязанности Пия шестого были разнообразны: от церковной и светской аристократии до юных поварят на кухне, к которым он особенно благоволил.

Ежедневно по нескольку часов он проводил за своим туалетом, красил губы, румянил щеки, умащивал телеса дорогими благовониями и рядился в дорогие кружева, как самая кокетливая куртизанка. У него бывали приступы ужасного гнева, если слуге не удавалось одеть его по вкусу. Тогда он разражался грубой бранью, раздавал пощечины и пускал в ход кулаки. Однажды он чуть было не убил портного за плохо сшитое платье.

Его так ненавидели в Риме, что каждое его появление, даже во время религиозных торжеств, сопровождалось свистом и улюлюканьем толпы.

ПИЙ ШЕСТОЙ — ВОР И УБИЙЦА.

Не зная устали, святой отец всеми способами умножал богатство своих незаконных детей. Он особенно хлопотал о герцоге и герцогине де Браччи. Прежний фаворит, Ромуальд, после того как он долгое время занимал первое место, отошел на вторые роли. Он уступил первенство старшему брату, номинальному супругу прекрасной Констанции. Ромуальд легко перенес новый каприз переменчивого папаши. Состояние его было достаточно велико, и он не особенно огорчался своим положением, поэтому сохранил самые тесные отношения с отцом, братом и сестрой, превратившейся в невестку.

Для обогащения милого семейства его глава не останавливался и перед преступлениями, и хотя был очень осторожен, ему не всегда удавалось замести следы. Вы можете судить об этом на основании следующего рассказа.

Миланский богач, по имени Аманцио Лерпи, решил переехать в Рим, полагая, что близость святого отца освятит и его самого. Богобоязненность Лерпи доходила до крайних пределов, вследствие чего большую часть своих доходов он употреблял на то, что священнослужители называют благочестивыми делами. Боясь, что солидное состояние рассеется по монастырям и другим церковным учреждениям, святой отец поручил одному иезуиту убедить Аманцио, чтобы тот для спасения своей души передал все имущество герцогу и герцогине де Браччи. Когда дарственный акт был подписан, папа разыграл лицемерное изумление и стал уверять богобоязненного болвана, что он не позволит племяннику принять такой дар. На самом же деле он просто хотел заставить Аманцио заявить о своем даре перед свидетелями и рассеять таким образом подозрения, вызванные такой необъяснимой щедростью.

Папа правильно разгадал характер чудака, который тут же стал умолять святого отца не лишать его счастья распорядиться своим достоянием ради спасения своей души и обеспечения себе прочного места на том свете. Наконец Пий шестой дал себя уговорить, и дарственная состоялась. Выдержав свою роль до конца, он даже убедил Лерпи оставить себе ежемесячную ренту в пятьсот экю. У этого фантастического идиота была племянница, по имени Марианна, и он состоял ее опекуном. Мать этой молодой особы маркиза Виктория Лерпи, возмущенная тем, что ее дочь лишается наследства, на которое имела законное право, обратилась с протестом в трибунал аудитора палаты. Слепо преданный папе аудитор отклонил ее жалобу. Достойный судья был тут же вознагражден кардинальской шапкой.

Но маркиза не пала духом. Она подала апелляцию в трибунал римского судилища, состоявший из двенадцати судей и аудиторов, из которых только трое были римлянами, другие представляли разные итальянские города и страны Европы. Этот судебный орган был не совсем развращен, ибо только пятеро его членов содержались папой, и он, в общем, был довольно беспристрастным.

Опасаясь неблагоприятного решения трибунала, Пий шестой предложил Виктории Лерпи сделку, давая сумму в двести тысяч экю отступного за отказ от своей претензии.

Она не согласилась.

Тогда папа изложил маркизе новый проект, в котором, отказываясь от первого предложения, брал обязательство устроить брак Марианны с Ромуальдом.

Таким образом девица становилась собственницей более крупного состояния, чем то, которое Аманцио даровал герцогу де Браччи.

«Скажите вашему господину, — ответила маркиза папскому посланцу, — что я ищу справедливости и пойду на все».

Трибунал римского судилища отменил решение первого судьи и объявил дарственную аннулированной, мотивируя тем, что при этом имело место принуждение человека, слабого разумом. Пий шестой потерпел поражение. Он сделал вид, что подчиняется решению, но поручил все тому же иезуиту заставить слабоумного Аманцио подписать завещание, по которому герцог де Браччи становится законным наследником всего имущества.

В тот самый день, когда несчастный дурак подписал завещание, у него сделались ужасные колики, сопровождавшиеся судорогами и рвотой. Ларчик просто открывался: опасаясь, как бы Аманцио не изменил своей воли, святой отец распорядился его отравить. Врачи тут же распознали причину болезни, но им удалось только на несколько часов продлить ему жизнь.

Как только он испустил дух, папа собрал римское судилище и представил завещание покойного. Судьи рассмотрели документ и, найдя его в полном порядке, собирались принять решение о том, что незаконный сын и любимчик первосвященника вступает в права наследства. Но тут внезапно появилась Марианна в сопровождении своей матери. Девушка развернула пергамент и передала его трибуналу. Это было другое завещание, более позднее, чем то, которым располагал Пий шестой.

Аманцио в новом завещании отказывался от первого, так же как и от дарственной, к которой его принудили, и оставил все свое имущество дочери маркизы Виктории Лерпи, сообщив, что явился жертвой преступного священника и своей собственной доверчивости.

ПИЙ ШЕСТОЙ И БОНАПАРТ.

В то время как войска революционной Франции потрясали троны, Пий шестой надеялся на то, что реакция все же восторжествует и ему удастся избежать возмездия со стороны французов. Каково же было его разочарование, когда у итальянских границ появились республиканские полки во главе с генералом Бонапартом!

Святой отец попытался собрать войско и с этой целью выпустил бумажные деньги, ценность которых не была ничем гарантирована. Все это ему мало помогло, и, когда французская армия подошла к Риму, он предложил Бонапарту мир, согласившись уплатить контрибуцию в пятнадцать миллионов и отдать шедевры искусства, украшавшие галереи Ватикана. Договор был заключен на основе этих предложений, но Пий стремился таким образом лишь выиграть время. Подписав соглашение, папа обнародовал буллу, где говорилось: "Всем возлюбленным детям католической церкви, братьям во Христе! Для блага христианства мы призываем вас взяться за оружие.

Чтобы вы, не колеблясь, исполнили нашу волю, мы сообщаем, что именем нашей верховной власти мы даруем индульгенции тем, кто станет под наше знамя, и вечное блаженство тем, кто убьет хоть одного из наших врагов!.." Видя, сколь странным способом первосвященник выполняет условия договора, Бонапарт пригрозил новыми военными действиями. И все же припертый к стенке Пий шестой еще раз нашел способ обмануть французского генерала. Делая вид, что покоряется воле Бонапарта, он заставил монастыри, соборы и конгрегации передать в Ватикан все ценные золотые и серебряные предметы, без которых можно обойтись при совершении католических обрядов. Затем он конфисковал у своих подданных столовое серебро, устроил обыски в частных домах, отбирая жемчуг, бриллианты, не брезгуя даже женскими кольцами. Совершив эти поистине апостольские деяния и собрав требуемую сумму, он уведомил об этом Бонапарта.

Директория тотчас же отправила в Рим своих комиссаров для ратификации соглашений между папой и Наполеоном. В дополнение к договору республика потребовала отмены булл, направленных — с начала революции — против французского народа, а также ликвидации инквизиции во всех католических странах и прекращения варварской практики кастрации детей в церковных хорах.

Не имея ни малейшего намерения выполнять свои обещания, папа только делал вид, что подчиняется, и тянул время, надеясь на помощь австрийских войск. В то же время духовенство по его приказу использовало все средства, чтобы разжечь религиозный фанатизм. Статуи богоматери во всех монастырях стали шевелить руками, открывать глаза, двигать ногами. Из распятий сочилась кровь. Черепа святых Петра и Павла в Риме распевали псалмы. Но самое удивительное из всех происходивших в ту пору бесчисленных чудес случилось в день большого праздника, в присутствии папы, кардиналов и более чем восьмидесяти тысяч зрителей. Мадонна сошла с места, троекратно повела головой и тяжко застонала.

Никакие патетические речи не могли сделать того, что было достигнуто грубыми фокусами. В ответ на призывы священников в церковной области повсюду создавались легионы добровольцев.

Положение французов, проживавших в вечном городе, стало небезопасным. Однажды в помещение, занимаемое французскими комиссарами, ворвалась банда, угрожавшая им смертью. Если бы не энергичное вмешательство испанского посла, бандиты, несомненно, привели бы в исполнение свои угрозы. Но они не утихомирились, а устроили в городе настоящую охоту на французов, восклицая при этом: «Да здравствует Мария!», «Да здравствует Пий шестой!» Среди убийц было немало духовных лиц, именующих себя служителями бога миротворца.

Однако победы Бонапарта над австрийцами вынудили папу прекратить погромы. Он даже написал Наполеону письмо, где уверял, что он ничего не имеет против республики и больше всех скорбит о кровопролитиях в Риме. Возможно, Бонапарт и поверил бы заверениям святого отца, если бы к нему в руки не попало письмо Пия шестого к австрийскому императору, которого папа убеждал как можно скорее прислать войска, сообщая в то же время, что старается «развлечь» господ комиссаров до тех пор, пока к нему не присоединятся союзники; тогда он сменит тиару на военную каску, развернет знаменитую хоругвь императора Константина и выступит во главе солдат Христовых против врагов католической веры.

Послание чуть было не привело к окончательному падению папства. В течение пятнадцати дней французская армия овладела половиной церковной области. К сожалению, Бонапарт этим и ограничился, хотя Директория приказала взять Рим.

Возможно, именно тогда у него зародился план покорения Европы, а осуществить это, конечно, было невозможно без содействия духовенства. Поэтому он предложил Пию новый мирный договор, за который тот с радостью ухватился: заплатив огромную сумму и потеряв несколько провинций, он все же сохранил всю полноту власти, а ведь был на волоске от того, чтобы потерять ее навсегда.

РИМСКАЯ РЕСПУБЛИКА.

Пий шестой был уже не молод, когда его свалила тяжелая болезнь. В течение нескольких дней состояние первосвященника настолько ухудшилось, что стали серьезно подумывать о выдвижении кандидатуры нового папы. Его смерти ждали со дня на день, и кардиналы хорошо понимали, что если трон будет вакантным в такой неустойчивый момент, то это угрожает существованию самого института папства.

Ценности, собранные первосвященником для уплаты римского выкупа, еще находились в Ватикане. Не сомневаясь в близкой кончине святого отца, его сыновья пришли к выводу, что миллионы лучше спрятать в своих сундуках, чем отдавать французской республике. И мошенники присвоили сокровища. Но Пий неожиданно поправился.

Вероятно, его очень встревожило исчезновение денег, но, узнав, что грабители — его сыновья, сразу успокоился.

Но как возместить огромную сумму? Пий шестой слишком долго злоупотреблял терпением французского правительства и уже не мог рассчитывать на поблажки или на то, что ему удастся вновь обмануть его. Откуда же можно было собрать средства в разоренной стране? Пий понимал, что после всех поборов опять повышать налоги бессмысленно. Оставалось одно — обратиться к духовенству. В монастырях, соборах, в роскошных дворцах кардиналов и епископов накопились неисчислимые богатства.

Сумма, в которой нуждался первосвященник, составляла лишь крупицу огромного достояния, каплю воды в безбрежном океане. Но получить хотя бы малую толику у церковных стервятников — дело весьма затруднительное. Они привыкли тратить свои деньги только на удовольствия. И все таки святой отец обратился к духовенству.

Рясоносцы взбунтовались. Они завопили о тирании, проклинали папу в своих проповедях, называя вором, кровосмесителем, мужеложцем, подстрекали народ к восстанию.

Между тем явился Жозеф Бонапарт, требовавший выполнения договора и освобождения итальянцев, арестованных за их политические взгляды. Римляне поддержали французов, видя в них своих спасителей. Ликующая толпа, распевая патриотические гимны, направилась к резиденции представителей республики и приветствовала их с бурным энтузиазмом.

Видя эту манифестацию, первосвященник понял, что не следует ссориться с клириками. Мир между церковниками и их достойным главой был заключен. Уладив дело, Пий распорядился прекратить народные волнения. Злоба первосвященника на проклятых французов, пробудивших стремление к свободе у его подданных, не имела границ, и он решил воспользоваться уличными беспорядками.

На улицах и площадях Рима безоружные граждане кричали: «Да здравствует свобода!» Жестокий Пий послал против них солдат, которые безжалостно расстреливали жителей, не щадя никого, даже женщин и детей. Вслед за тем папские молодчики ворвались в здание французского посольства и потребовали выдачи итальянцев. Жозеф Бонапарт и несколько офицеров попытались воспротивиться, но что могла сделать горстка людей против нескольких сотен наемников?

Итальянцы, понадеявшиеся на неприкосновенность посольства, были безжалостно истреблены, нескольких французов постигла та же участь, и среди них генерала Дюфо, сраженного при попытке защитить итальянцев.

Подобные эксцессы имели место и в других городах Папской области. В Вероне были истреблены тысячи граждан. Банды насильников врывались в больницы, приканчивали на месте раненых и больных французов или бросали их в реку. Таким образом было уничтожено четыреста человек.

От имени дипломатического корпуса с энергичным протестом выступил испанский посол.

«Я в отчаянии, — смущенно ответил первосвященник. — Мои люди действовали по своей инициативе. Во время столкновения, стоившего жизни храброму генералу Дюфо, я молился в своей часовне за процветание Французской республики».

Возмущенный бесстыдной ложью, Жозеф Бонапарт потребовал, чтобы папа немедленно покарал виновных, угрожая покинуть Рим. Не получив ответа, он выехал из города со всем персоналом посольства.

Вскоре французские войска во главе с генералом Бертье триумфально вступили в Рим.

Напрасно святой отец обращался опять к мадоннам и святым, ничто не помогло; к тому же итальянцы повсеместно братались с французскими солдатами.

У ворот города депутация приветствовала генерала Бертье как освободителя и сообщила ему, что в Риме провозглашена свобода. Бертье вступил в город под бурные рукоплескания римлян, толпа кричала: «Да здравствует республика!» Приблизившись к Капитолию, генерал остановился и громко произнес: «Катон, Помпей, Цицерон, Брут, свободные французы приветствуют вас на Капитолии, где вы так часто защищали права народов и прославляли Римскую республику. Дети галлов пришли с оливковой ветвью мира на знаменитый холм для того, чтобы установить здесь алтари свободы. А вы, римляне, отвоевавшие свои законные права, вспомните славных предков, взгляните на священные памятники вокруг вас и верните себе былое величие ваших отцов!» После восторженно принятой речи Бертье возвратился к себе в лагерь. Перепуганный Пий шестой укрылся в Ватиканском дворце. Он направил к генералу Бертье своих наиболее высокопоставленных придворных для мирных переговоров. Бертье отказался принять послов и велел передать, что не признает авторитета папы и ждет делегатов Римской республики.

Римские граждане, поверив в поддержку Франции, сформировали демократическое правительство. Они опечатали музеи, общественные места и все драгоценные предметы, украшавшие церкви, чтобы спасти их от алчного святого отца. Многих кардиналов выслали из Рима, наиболее виновных посадили в тюрьму.

Что касается самого первосвященника и двух его сыновей, то народ, проявив великодушие к тиранам, не посягнул на их жизнь, а только отнял оставшиеся у них богатства.

С дочерью папы поступили еще снисходительней: правительство сохранило большую часть подарков, полученных ею от отца. Ее отправили в Тиволи, где ее утешали многочисленные поклонники, заменявшие оставшихся в Риме возлюбленных, один из которых был одновременно и братом и мужем, а другой отцом и великим главою христианского мира.

ЛЮБОВЬ И ИЗМЕНА.

Когда новое правительство сообщило Пию шестому, что он лишается светской власти, старик впал в полное отчаяние.

Представители республики молча ожидали, когда первосвященник придет в себя.

Наконец святой отец как будто вышел из оцепенения и стал что то бессвязно бормотать. Видно, удар оказался слишком сильным для его хилого организма, и Пий шестой потерял рассудок.

Но делегаты все же считали своей обязанностью до конца выполнить поручение. Они сообщили папе, что он остается верховным владыкой церкви, ему будет обеспечено соответствующее его положению содержание и правительство выделяет для его охраны стражу численностью в сто двадцать человек, хотя его особе и не угрожает никакая опасность.

При этих словах Пий шестой заметно приободрился и воскликнул, странно улыбаясь:

«Значит, я еще папа!» При мысли о том, что не все рухнуло и он еще может вернуть неограниченную власть, рассудок первосвященника несколько просветлел.

Не теряя ни минуты, он приступил к организации нового чудовищного заговора с целью поголовного истребления всех французов и сторонников Римской республики.

К счастью, план этот был раскрыт, и тогда святого отца посадили в экипаж и отправили в монастырь святого Августина в Сиенне, а затем во Флоренцию, где он пробыл около года.

Но ни преклонный возраст, ни провал заговора не помешали Пию шестому возобновить свои преступные действия. Ему вновь удалось спровоцировать беспорядки в Риме.

Опять по городу рыскали шайки преступников, возглавляемые священниками, и вонзали «священные» кинжалы во французов, встречавшихся на пути. Многих республиканцев римлян связывали и бросали в Тибр. Еще неизвестно, до чего бы дошли святые бандиты, если бы главные зачинщики не были схвачены. Тогда бандиты рассеялись по окрестностям Рима и образовали отряд численностью в шесть тысяч человек. В первой же стычке с французами отряд был разгромлен, и бандиты разбежались.

Папа использовал свое влияние на неаполитанского короля Фердинанда четвертого и его супругу и заставил их объявить войну французам. Рим, где уже не было войск, пал под натиском неаполитанцев. Счастливый Пий мечтал о победоносном возвращении в свою столицу, когда французская армия начала энергичное наступление и оттеснила королевские войска до самого Неаполя. Фердинанд четвертый был низложен.

В Неаполе была провозглашена республика, просуществовавшая несколько недель. Но забитое, невежественное сельское население Калабрии, подстрекаемое папскими эмиссарами, стало на сторону Фердинанда. Французы и неаполитанские патриоты были вынуждены капитулировать. Правда, они сложили оружие только после того, как Фердинанд твердо обещал сохранить им жизнь и имущество. Но как только королевская армия вступила в город, один из главных агентов святого отца, кардинал Руффо, распорядился арестовать всех граждан, подозреваемых в симпатиях к республике.

Несчастные жертвы неслыханного предательства предстали перед специальным трибуналом и все до единого были приговорены к смертной казни. Приговоры приводились в исполнение в срочном порядке, каждый день погибали сотни приверженцев республики. Во имя религии и спасения души, не щадя ни женщин, ни детей, калабрийцы сожгли и разграбили множество неаполитанских домов.

Пий шестой решил, что враги папства окончательно и бесповоротно уничтожены, и известил всех католических епископов, что он вновь облечен всей полнотой светской власти и победоносно возвращается в Рим.

Великую радость он захотел разделить со своим любимым сыном. Зная, что отец еще владеет значительными богатствами, любезный молодой человек явился как раз вовремя, чтобы похитить имущество и удрать в тот самый момент, когда Директория приняла решение переправить строптивого старика во Францию.

Пия шестого отвезли в Валанс, где обращались с ним с большим, хотя и незаслуженным почетом. Ничто не могло утешить папу, переживавшего измену обожаемого фаворита, и он впал в глубокую меланхолию. К тому же сказались долгие годы развращенной, пресыщенной жизни; все предрекало близкий конец. Разбитый параличом, он умер 29 августа 1799 года.

БОНАПАРТ И ПИЙ СЕДЬМОЙ.

Бонапарт, совершив переворот 18 брюмера, поспешил восстановить папскую власть, так как был заинтересован в поддержке церкви. Через двадцать дней после переворота в Венеции собрались тридцать пять кардиналов. В итоге дебатов, длившихся три с половиной месяца и носивших весьма бурный характер, в марте 1800 года папой стал Пий седьмой.

Почти тотчас же после избрания между святым отцом и первым консулом вспыхнула ссора из за того, что, сообщив о своем избрании графу Прованса, Пий седьмой наградил графа титулом короля Франции. Тогда Бонапарт во главе своей армии перешел через Альпы. Смертельно напуганный Пий седьмой отправил смиренное письмо, где сформулировал ряд условий договора, окончательно подписанного 15 июля 1801 года.

Этот конкордат вызвал новую волну католической реакции.

Мы не собираемся подробно рассказывать о всех стычках между Пием седьмым и Бонапартом. Укажем лишь, что в ответ на декрет императора о присоединении к Франции папских земель разгневанный первосвященник попытался обрушить на противника традиционные апостольские громы. Он разразился буллой, которая отлучала Наполеона от церкви. Однако эти угрозы уже ни на кого не производили впечатления. Но дело этим не ограничилось: Пия седьмого силой извлекли из римского дворца и сослали в Савойю. После поражения французов в России Наполеон предложил папе новый конкордат, торжественно подписанный 13 января 1813 года. По этому поводу были устроены грандиозные празднества, и, хотя анафема еще не была снята, Пий седьмой облобызался с Наполеоном, продемонстрировав народу и сановникам нежную дружбу с императором. Но как только закончился парадный спектакль, распри возобновились.

Первосвященник сокрушался, что уступил Бонапарту, и объявил конкордат недействительным. Вот отрывок из письма, отправленного им Наполеону через два месяца после подписания договора: «Дух тьмы, сатана нашептал мне на ухо статьи этого конкордата… Самое горькое раскаяние, самые ужасные угрызения совести терзают мою душу, не имеющую с тех пор ни покоя, ни отдохновения. Я отказываюсь от своих обещаний, как отказался Пасхалий второй от обещаний, данных германскому императору Генриху пятому, и заявляю, что не приму никаких условий до тех пор, пока не буду вновь утвержден во всех моих духовных и светских правах…» Не терпевший возражений, Бонапарт утвердил, однако, конкордат. Он принял бы более энергичные меры против святого отца, не будь у него более серьезных забот: ему приходилось обороняться от нескольких монархов, которые снова объединились против него.

Наконец колосс пал: прусские кареты привезли Бурбонов обратно во Францию, и Людовик восемнадцатый стал законным королем. Тогда Пий седьмой ответил на все оскорбления свергнутого императора. Он мстил как истинный папа — самым зверским, предательским и трусливым образом.

Римлян, которых подозревали в том, что они не одобряют папского абсолютизма, приговорили к каторге, галерам или к смертной казни. Священники раздавали религиозным фанатикам освященные кинжалы, подстрекая закалывать ими еретиков, подразумевая при этом республиканцев, либералов и даже евреев. Изверги доходили в своей звериной ярости до того, что просили папу разрешить им «отведать жаркое из еврея». И они, конечно, не остановились бы ни перед чем, если бы не вмешались иностранные послы. Евреев, правда, не съели, но зато святой отец конфисковал все их имущество: деньги, ценности, недвижимость, а кроме того, он задавил их налогами. Вслед за тем Пий седьмой восстановил общество Иисуса. В это время Людовик постыдно удирал от Бонапарта, покинувшего Эльбу и высадившегося во Франции. Наполеон совершал свой триумфальный поход на Париж, где ему оставалось только занять трон, освобожденный трусливым Бурбоном.

Узнав об этом, насмерть перепуганный Пий седьмой спешно покинул Рим и укрылся в Генуе. Он возвратился в столицу только тогда, когда англичане окончательно разгромили императора. Вернувшись в Рим, папа не преминул горячо поздравить Людовика восемнадцатого и просил его разрешить иезуитам вернуться во Францию.

Разрешение было дано, и сыны Лойолы вновь открыли там свои многочисленные коллежи.

Первосвященник добился также возвращения отнятых у него Наполеоном французских провинций и многих произведений искусства, изъятых из Римского музея. Он заставил Людовика подписать новый конкордат, взяв за образец соглашение между Львом десятым и Франциском первым.

Обрадованный послушанием старшего сына церкви, Пий седьмой вознамерился возродить в Европе зловещую реакцию. Он проклял либералов во всех странах, подверг преследованиям независимых писателей.

В 1823 году папа неожиданно оступился у себя в комнате и сломал бедро. Случись подобная беда с либералом, католики не преминули бы объяснить происшествие карой божьей.

Пий седьмой пригласил самых искусных врачей, отказавшись от чудодейственных средств, которые церковники так усердно рекомендуют своей простодушной пастве.

Но наука была в данном случае столь же бессильна, как и чудотворные реликвии, и наместник Иисуса Христа скончался на восемьдесят первом году жизни. Возраст почтенный, чего нельзя сказать о самом папе.

КОГДА ДЬЯВОЛ СТАРИТСЯ.

Кардиналу Аннибале делла Дженга было шестьдесят три года, когда он стал преемником Пия седьмого. У него был вид человека, которому недолго осталось жить.

Видимо, годы служения Венере, как и Марсу, старят вдвойне. Но так или иначе, он занимал апостольский трон в течение пяти лет, обманув радужные надежды кардиналов.

Очень рано вступив на духовное поприще, он быстро достиг высших степеней, чему немало способствовали его любовные интрижки с фаворитками влиятельных прелатов, и особенно с дочерьми Пия шестого.

При Пие седьмом он был аккредитован во Франции в качестве нунция сначала при дворе Наполеона, а затем Людовика восемнадцатого. Вернувшись в Италию, он стал усердно возрождать варварские обычаи, например вновь ввел в обиход изощренные пытки.

Таков человек, ставший в 1823 году папой под именем Льва двенадцатого.

Вскоре после избрания он тяжко заболел — к великой радости кардиналов, зарившихся на его место. Но их надежды не оправдались: папа поправился.

Чтобы ознаменовать выздоровление, папа декретировал всеобщее отпущение грехов и опубликовал энциклику, направленную против либеральных идей. Наивный старик напоминал улитку, желающую остановить локомотив! Святой отец не ограничился философами — он с яростью накинулся на библейские общества, образованные для пропаганды библии и для борьбы с ее вульгаризацией.

Стремясь вернуть церкви ее былую власть, Лев двенадцатый убедился, что ему нужны верные сообщники. Вполне естественно, что он обратился к иезуитам, осыпал их милостями, даровал им монастыри, земли, коллежи, предоставил им монопольное право в делах просвещения.

В административном рвении он издал ряд декретов, касающихся одежды, убранства домов, экипажей, балов и спектаклей. Этот старец, юность которого отнюдь не отличалась целомудрием, ополчился на все виды светских развлечений, ставших для него с возрастом недоступными.

Рим стал неузнаваем: религиозные процессии и торжества, колокольный звон и литургические песнопения — вот как выглядела теперь жизнь в городе. Дамам было запрещено элегантно одеваться, носить легкие материи и облегающие платья. Чтобы задушить зло в его колыбели, святой отец запретил портнихам под страхом отлучения от церкви шить декольтированные туалеты.

Наряду с этим папа проявлял весьма странную снисходительность к воровству, убийствам. У папы хватало наглости восстановить для пополнения апостольской казны специальный прейскурант, по которому богатые мерзавцы могли безнаказанно совершать самые гнусные преступления.

Когда некоторые кардиналы заметили, что циничное узаконение преступлений дает в руки оружие врагам папства, Лев двенадцатый ответил: «Не беспокойтесь, мы научим писателей уму разуму. Сегодня соберу с помощью религии деньги, чтобы завтра построить религию на деньгах».

Иезуиты усиленно поддерживали католическую реакцию. Несколько ограниченные конституционными законами во Франции, они процветали в Испании, где с возвращением Фердинанда седьмого была восстановлена инквизиция. Число ее жертв росло непрерывно. В начале 1826 года иезуиты сожгли на костре одного несчастного еврея, обставив казнь с такой же помпой, как во времена Торквемады. Лев двенадцатый пожаловал индульгенцию всем, кто участвовал или только присутствовал при этом зверстве. Булла, изданная по этому поводу, содержала совершенно невероятную декларацию: «Присутствие католиков при аутодафе приравнивается к присутствию на ста обеднях в ста церквах».

Во Франции, где иезуиты не имели возможности прибегнуть к террору, все свое внимание они уделили народному образованию. Они даже попытались целиком прибрать его к рукам, но этому воспротивилась палата депутатов. Было принято решение, согласно которому все коллежи благочестивых отцов подчиняются университетскому распорядку. Никто не может быть допущен к преподаванию в учебных заведениях без уведомления своего начальника о непричастности к какой либо религиозной конгрегации.

Чтобы утешить сынов Лойолы, Лев двенадцатый обратился к королю Карлу десятому, жестоко порицая его за слабость и требуя принятия правительственных мер в защиту церкви. Это было вполне в духе стремлений и чаяний ханжи монарха. Но святой отец уже не увидел, как его распоряжения претворялись в жизнь: после непродолжительной болезни он скончался 10 февраля 1829 года.

ВОЗВРАТ К СРЕДНЕВЕКОВЬЮ.

Пий восьмой продолжал политику своего предшественника: он обратился ко всем епископам с циркулярным письмом, в котором поощрял всякую борьбу с республиканскими, и в особенности с враждебными церкви, писателями. «Почитаемые братья, — писал первосвященник, — необходимо выявлять опасных софистов, доносить на них в трибуналы, передавать их в руки инквизиторов, дабы они под пытками вспоминали об истинной вере».

С удовлетворением следил Пий восьмой за преследованиями, которым подвергались либералы в Италии, Португалии, Испании. Германия, напротив, оставалась глуха к его требованиям: немецкие князья и монархи открыто заявили, что духовная власть целиком подчиняется светской. И святой отец не осмелился настраивать немецкое население против его правителей.

Во Франции Карл десятый, находившийся под влиянием тайного совета, стремился во всем подражать жестокому Фердинанду седьмому Испанскому, воскресившему старинные указы против богохульников и святотатцев. И хотя власть французского короля была ограничена, он вместе со своими гнусными советниками издал известные июльские ордонансы 1830 года.

Разразилась революция, но, как известно, завоеванная свобода пошла на пользу буржуазии. Посаженный ею на трон Луи Филипп поспешил заверить папу в своем послушании и уважении. Прежде чем признать «короля баррикад», Пий восьмой заставил себя долго упрашивать. Наконец скрепя сердце согласился, но вскоре почил вечным сном, и его сменил Григорий шестнадцатый.

Еще в бытность кардиналом, новый папа выдал замуж за цирюльника свою любовницу, которая имела от него семерых детей. Чтобы вознаградить брадобрея и сохранить возможность общаться со своей возлюбленной, он предоставил ее мужу должность во дворце с кардинальским окладом.

Перед избранием Григорий шестнадцатый, весьма склонный к плотским радостям, казалось, целиком посвятил себя богу. Но, вступив на престол, он вернулся к обычному образу жизни. Правда, из за преклонного возраста гастрономические радости занимали в его жизни больше места, чем любовные утехи. Он обжирался до такой степени, что его часто выносили из за пиршественного стола на руках.

Дух неверия и безбожия с каждым днем все больше распространялся в Италии. Тогда Григорий поручил иезуитам организовать мирный крестовый поход во имя католицизма.

Сыны Лойолы шныряли по деревням, расставляли кресты, выступали с проповедями — словом, всячески старались подогреть религиозное рвение. У них хватило наглости вновь заставить мадонн и святых творить чудеса. Скоро в папских землях не осталось ни одной деревенской церкви, где бы ни было механизированного чуда. В одной часовне богоматерь проливала слезы, в другой истекал алой кровью Христос, в третьей поднимал руки и двигал головой апостол. Когда была исчерпана галерея славных обитателей небесного царства, исполнивших весь свой репертуар, иезуиты перешли к одушевлению животных.

Можно было наблюдать святого духа в облике голубя, петуха святого Петра, кукарекающего так натурально, что его можно было принять за деревенского; вифлеемскую ослицу и других животных, которые ржали, блеяли, рычали и лаяли на все лады.

Сначала все шло отлично. Иезуиты успешно вели религиозную пропаганду — фабриковали чудодейственные предметы, сбывая их по высокой цене священникам, а те в свою очередь не оставались внакладе, извлекая из всей этой механизированной бутафории огромные доходы. Но вскоре конкуренция нанесла смертельный удар этой отрасли промышленности, процветавшей благодаря темноте и суеверию, с одной стороны, и жульничеству — с другой. Вот что произошло.

Каждый приход имел свое чудо, полученное им от общества Иисуса. И верующим хотелось посмотреть мадонну, святых и зверей, принадлежавших соседним церквам.

Священники, естественно, препятствовали, не желая, чтобы дары прихожан уходили к конкурентам. Каждый служитель церкви старался дискредитировать чудеса соперника, и война разразилась не на шутку. Прихожане, конечно, вставали на защиту своих пастырей, и во всех деревнях Папской области возникали настоящие отряды фанатиков. Их религиозная одержимость не могла не привести к кровавым стычкам.

Когда религиозные процессии встречались на границе своих приходов, священники затевали громкую перебранку. Каждый расхваливал своих чудотворцев, преувеличивая их волшебные способности и оскорбляя противников грубыми ругательствами. Ссора разгоралась. Священники, церковные сторожа, певчие, дети из хора, послушники и верующие с остервенением бросались друг на друга и дрались до тех пор, пока одна из сторон не побеждала. В этих сражениях распятия, подсвечники и кадила нередко становились смертельным орудием.

К своему глубокому сожалению, папа был вынужден запретить демонстрацию чудодейственных идолов.

Иезуиты были крайне раздосадованы ликвидацией столь прибыльного предприятия.

Чтобы покончить в Италии с проявлениями либерализма, они решили прибегнуть к самым жестоким мерам. Была созвана конференция, где генерал общества Иисуса произнес речь, в которой объявлял подлинную войну современному обществу.

"Наш век, в самом деле, отличается весьма странной деликатностью! — восклицал он.

— Уж не воображают ли люди, что зола в кострах окончательно остыла и что в ней не найдется уголька, от которого загорится факел? Безумцы! Нарекая нас иезуитами, они хотят нас опозорить. Знайте, иезуиты готовят вам новые казни и муки…

Настанет день, и мы будем повелителями народов!" Итальянцы не нуждались в новых доказательствах реакционной политики папы, стремившегося повернуть историю вспять и воскресить времена средневекового варварства.

Чтобы опрокинуть папство — ненавистного общего врага, первопричину всех бедствий, все классы общества: буржуазия, рабочие и даже аристократия — объединились. Во многих городах вспыхнули восстания, и, если бы не вмешательство Франции и Австрии, с папством было бы покончено.

Битва была длительной и ожесточенной. Духовенство сколотило отряды милиции из безмозглых фанатиков и бандитов без чести и совести. При вступлении в милицейские отряды приносилась следующая присяга:

«Я клянусь не щадить никого из приверженцев отвратительной партии либералов, не проявлять сочувствия к плачу их жен и детей, к стенаньям старцев и проливать их кровь до последней капли, невзирая на пол, возраст и общественное положение».

Люди, способные принести такую присягу, не останавливались перед самыми дикими зверствами. Они больше походили на палачей и шпионов, чем на воинов, но тем не менее оказали огромную поддержку Григорию шестнадцатому, когда он, подавив движение, приступил к жесточайшим репрессиям. Правда, спокойствие было весьма ненадежно и держалось только на страхе. Наконец смерть освободила Италию от тирана, притеснявшего ее в течение пятнадцати лет. Он умер 1 июня 1846 года, после мучений, длившихся целый месяц.

За несколько дней до смерти первосвященника любезный брадобрей удрал из Рима вместе со своей супругой. Эта достойная пара прекрасно знала о чувствах, которые питал к ней народ, и предусмотрительно постаралась не допустить их проявления. Кроме ценностей, которыми Григорий одаривал свою любовницу, супруги погрузили в специальные фургоны дорогую уникальную мебель, украшавшую их жилье.

Свободные и счастливые, они отправились к неведомым берегам вкушать сладость отдыха, добросовестно заработанного на службе у наместника Христа.

ПОСЛЕДНИЙ ПАПА — НЕОГРАНИЧЕННЫЙ МОНАРХ.

Мы подходим к концу. Если бы мы захотели рассказать о всех гнусностях, приписываемых Пию девятому, то нам не хватило бы и толстого тома. Поэтому, оставляя в стороне факты, которые могут показаться недостоверными, мы ограничимся теми, бесспорность которых не вызывает сомнений.

Пий взошел на престол 16 июня 1846 года. Церемониал коронации отличался особой пышностью. После того как первосвященник отслужил мессу, скопцы Сикстинской капеллы затянули гимны, а второй кардинал диакон приблизился к Пию девятому и после троекратного коленопреклонения снял с его головы митру. Затем с теми же церемониями возложил на голову папы подаренную Наполеоном первым сияющую камнями тиару стоимостью в полмиллиона франков.

Эта эмблема христианского смирения сделана из белого бархата, а опоясывающие ее три короны состоят из бриллиантов, изумрудов, сапфиров и жемчуга. Тиара увенчана крупным изумрудом с бриллиантовым крестом огромной ценности. Право, этот головной убор мало чем напоминает терновый венец основателя христианства!

Вечером римские дворцы сверкали огнями иллюминации, собор святого Петра освещали двадцать тысяч светильников.

Народ ликовал, потому что верил в то, что Пий девятый не чужд либеральных идей.

Разочарование наступило очень скоро. Пий девятый родился 13 мая 1792 года в Папской области. Его юность была весьма беспокойной. Он был членом масонской ложи и придерживался самых передовых взглядов. Ничто не предвещало, что в один прекрасный день он станет орудием в руках иезуитов, самых непримиримых врагов свободы.

Пий девятый славился также галантными похождениями, он имел постоянный успех у дам. Даже сменив мундир папской гвардии на сутану, он не отказался от светских развлечений.

В 1832 году Григорий шестнадцатый назначил его епископом, а в 1840 году— кардиналом. Светские успехи нисколько не мешали его духовной карьере.

Беспечный и не слишком умный, Пий девятый всегда легко поддавался влиянию. Он стал послушной марионеткой, которую дергал за ниточку — в интересах иезуитов и своих собственных — кардинал Антонелли, прозванный «красным папой». Он абсолютно подавлял «белого папу» Пия девятого. Впрочем, Пий девятый вначале изображал из себя чуть ли не либерала. Объяснялось это тем, что иезуиты считали опасным открыто продолжать реакционную политику Григория шестнадцатого.

Но после издания нескольких второстепенных указов сыны Лойолы решили, что этого вполне достаточно, чтобы завоевать доверие народов, и, сняв личину, пошли по проторенному пути клерикальной деспотии. Это вызвало глухое недовольство, вновь образовались тайные общества, куда вошли отважные итальянские патриоты, мечтавшие сбросить двойное иго — Австрии и папы.

Мы не будем рассказывать о подробностях героической борьбы угнетенного народа против своих тиранов. Она, без сомнения, окончилась бы торжеством справедливости, если бы реакционные силы Франции не поддержали папу в 1849 году, отправив в Рим целый армейский корпус. 24 апреля авангард дивизии под командованием генерала Удино подошел к Чивита Веккиа.

За несколько месяцев до этого Пий девятый тайно покинул Рим, чтобы не проводить реформ, которых от него требовали. Он удрал из города в штатском платье и круглой шляпе в сопровождении агента австрийского двора, жена которого была любовницей папы. Вместе с ним был также дворецкий, увозивший из Рима печать, требник, священные туфли и ларец с золотыми медалями, на которых было вычеканено изображение папы. Не забыли прихватить и золото.

Трое путников без всяких осложнений выбрались из вечного города. На пути в Чивита Веккиа в условленном месте их должен был поджидать другой экипаж. Когда они подъехали, его еще не было. Как раз в это время проходил отряд карабинеров, и Пий девятый решил, что все погибло. Повернувшись спиной к отряду, он стал бормотать слова молитвы, призывая на помощь милосердную матерь божию, к которой, видимо, уже тогда питал трепетное уважение (не случайно через несколько лет он провозгласил новый догмат о непорочном зачатии!). Молитва была услышана, и экипаж, ожидаемый с таким нетерпением, наконец подъехал.

Выходившая из него графиня громко обратилась к своему возлюбленному: «Синьор доктор, влезайте ка поживей!» Насмерть перепуганный папа не заставил повторять приглашение. Он уселся в глубине кареты бок о бок с дамой, а ее муж и дворецкий устроились на передней скамейке. Графиня приказала гнать лошадей, и беглецы отправились в путь.

После бегства папы в Риме была провозглашена республика и издан следующий декрет:

"Папа фактически и юридически лишается светской власти над римским государством.

Римскому первосвященнику будет гарантирована возможность свободно осуществлять духовную власть.

Формой правления римского государства будет демократия со славным именем Римской республики".

Такова была политическая ситуация, когда в Чивита Веккиа высадились французы, чтобы восстановить папское владычество…

Узнав о высадке французских войск, римское Учредительное собрание заявило, что продолжает свою деятельность, и приняло решение оказать самое энергичное сопротивление интервентам. Тогда то на сцену вышел герой Гарибальди — славный борец за свободу и справедливость.

Но, несмотря на мужественную борьбу, длившуюся почти месяц, Рим пал под натиском французов…

Генерал Удино поручил передать папе ключ от городских ворот.

Злодеяние свершилось: французское правительство вновь отдало римские земли во власть ненавистных рясоносцев.

Начало нового правления Пия девятого ознаменовалось декретом, содержавшим следующие статьи:

"Закрываются все кружки, распускаются все политические объединения.

Запрещается собираться в количестве более пяти человек, особенно по вечерам.

Если кто либо без уважительных причин покажется на улице позднее одиннадцати часов вечера, он будет задержан и приговорен к пятидневному тюремному заключению, в случае повторения — к месячному.

Свобода печати отменяется. Все, что подлежит изданию, должно быть одобрено духовной властью или полицией, в зависимости от содержания произведения. В случае неповиновения издатель и автор, помимо конфискации напечатанного, должны уплатить штраф в размере 25 экю в первый раз, 50 экю — во второй и 100 экю — в третий. В последнем случае типография будет закрыта, а издатель навсегда лишится права заниматься своей профессией. Напечатанные книги, будь то иностранные или отечественные, не подлежат распространению без разрешения церковных властей или полиции. Они могут продаваться только в магазинах при письменном разрешении, продажа на улицах запрещается. Те же правила действуют в отношении гравюр и литографий".

Этот красноречивый декрет дает лишь слабое представление о том, как папское правительство угнетало римлян. Зато для священников и полицейских наступили поистине блаженные времена.

Плохо приходилось тому гражданину, которого по доносу, из за неосторожного слова или же попросту из за неприязни какого либо церковника обвиняли в либеральных взглядах. Несчастного отрывали от семьи, бросали в темницу, подвергали самому бесчеловечному обхождению. В провинциях, находившихся под австрийским игом, католическая реакция свирепствовала еще сильнее, чем в Риме, и святой отец одобрял зверские расправы.

Что же касается убийц и грабителей, то их задерживали только тогда, когда заставали на месте преступления. Но и в этих редких случаях к ним проявлялась чрезвычайная мягкость и снисходительность. Если же преступник принадлежал к духовенству, то за его судьбу беспокоиться было нечего.

Например, один герцог, убивший слугу за недостаток почтительности, был приговорен папой к месячному заключению в монастырь, а человека, убившего священника, приговорили разрубить на части. Кардинал Антонелли приказал обезглавить несчастного умалишенного, пригрозившего ему… вилкой?

Приговоренные к смертной казни дожидались исполнения приговора в течение нескольких лет. Политических заключенных бесчеловечно истязали. В тюремную практику были вновь введены пытки времен инквизиции.

Несчастных ставили на колени перед большим камнем, на который они ложились грудью. Затем приковывали к полу: с одной стороны камня — за руки, с другой — за ноги. В этом положении их избивали длинной плеткой из бычьих жил.

Эти злодеяния напоминают о мрачных днях средневековья. А ведь это происходило в середине девятнадцатого века!

И все же итальянские патриоты не теряли мужества. Мадзини организовал за границей Национальный комитет и готовил восстание. Несколько безуспешных попыток вызвали усиление репрессий. И вот вновь появился Гарибальди. Освободив обе Сицилии, он совершил знаменитый миланский поход и подарил королевство Виктору Эммануилу, отплатившему ему поистине царской неблагодарностью. Но Гарибальди это не волновало. Он покончил с тиранией Бурбонов, его победа поколебала и папский трон.

Героическая попытка Гарибальди, предпринятая в 1867 году, увенчалась бы успехом, если бы не французские оккупанты. Находясь под наблюдением итальянского флота на острове Капрера, Гарибальди обманул бдительность своих стражей. Переодевшись в матросское платье и проскользнув мимо стоявших в гавани судов, он добрался до границы римских земель, где маленькими группами уже собирались его легионеры.

Гарибальди двинулся к Монте Ротондо, город на путях к Риму, где первосвященник содержал на свои средства французский легион. После ожесточенной битвы Гарибальди вынудил гарнизон капитулировать и захватил город. Отсюда Гарибальди направился к Тиволи и в бою под Ментаной уже одерживал победу над папскими войсками, но папу выручили французские солдаты. Защитники свободы героически выдерживали атаки противника, но силы были настолько неравными, что исход битвы не вызывал сомнений. Поражение гарибальдийцев окончательно успокоило Пия девятого.

Безмозглый первосвященник решил, что отныне ему уже нечего бояться. Он не подозревал, что очень скоро Наполеон третий отзовет свой экспедиционный корпус и вслед за этим его власть рухнет, как ветхая хибарка, лишенная подпорок.

Пий девятый вообразил, что укрепит свою власть, утвердив два догмата — о непорочном зачатии и о папской непогрешимости. На самом же деле эти догматы еще больше подорвали престиж папы в глазах искренних католиков. Его энциклика и «Силлабус» означали открытую войну против всех прогрессивных идей и привели к совершенно противоположному результату, показав, насколько низко пала католическая церковь.

Впрочем, святой отец спал спокойно, а священники, которыми кишел Рим, вели веселую, беззаботную жизнь, ничуть не беспокоясь о завтрашнем дне. Проституция стала самым процветающим ремеслом святого города. Папская полиция проявляла суровость только в особенно скандальных случаях. Ведь не могла же она, в самом деле, лишать плотских утешений пять или шесть тысяч служителей господа бога, наводнявших Папскую область.

Но горизонт все таки хмурился. Французский император чувствовал, что трон его колеблется, и объявил войну Пруссии, рассчитывая, что победоносная кампания укрепит его власть.

Для решающих боев Наполеону третьему понадобились все его солдаты, и он отозвал войска, находившиеся в Риме. Но как только первые победы пруссаков показали итальянцам, что Франции бояться нечего, войска Виктора Эммануила, сосредоточенные на границе Папской области, стремительно двинулись на Рим.

Конец своего правления Пий девятый ознаменовал новым преступлением.

Хотя было очевидно, что всякое сопротивление бессмысленно и не могло иметь иного результата, кроме грандиозного и напрасного кровопролития, он решил обороняться до конца.

Сражение произошло 20 сентября 1870 года. После четырехчасовой канонады в одной из городских стен была пробита брешь, и генерал Кадорна вошел в город со своей дивизией.

Почти одновременно были захвачены двое городских ворот. С этого момента сопротивление прекратилось.

Папские солдаты складывали оружие, а на улицах народ братался с победителями.

Так кончилась светская власть пап. Ныне папство не имеет уже ни былого влияния, ни прежнего авторитета. Как последний обломок затонувшего корабля, оно скоро совсем пойдет ко дну. И тогда человечество окончательно сбросит с себя вековые цепи папского деспотизма.

______________________________________________________________________________________

Эта книга вышла в 1879 году в Париже под названией «Скуфь и скуфейники». Журналисту и писателю Лео Таксилю было тогда двадцать пять лет. Скуфья — круглая шапочка из одной тульи, без полей, головной убор римских пап; скуфейники — те, кто носят скуфьи, то есть папы.

На русском языке существует лишь сокращенный перевод этого памфлета, который получил название «Священный вертеп».